Книга Смерть ничего не решает, страница 109 – Евгений Данилов, Екатерина Насута

— Честь рода — чистая кровь. Честь каждого — служить своей ветви.

— Во-о-от! Таки как у нас, а остальное — трепотня пустая.

— Нет. Я же говорила — ты не поймешь.

Он хмыкнул, выпуская облачко дыма, отобрал чубук и снова затянулся. А Элью прорвало. Ей нужно рассказать, поделиться мыслями, может, полегчает.

— Приговор… неправильный! Я должна была отделаться легче. Каваарда ведь не любили, пусть он и был хаанги. А я лишь сделала то, чего хотели многие. Говорили. Шепотом. С оглядкой. Они говорили, а я сделала! И меня — к смерти. А потом вдруг все поменялось и до второстатейного с особой поправкой. Милосердие. Я что, просила кого-нибудь о милосердии? Дай еще! — Рука движется медленно-медленно, и пальцы почти не чувствуют кость чубука. А она ведь гладкая и приятная. И дым вкусный.

Уже не дым, а крепкий дымный чай из растворенного жемчуга.

— Графолик определяет, кем быть, — сказала Элья.

— А если этот ваш графолик ошибется?

— Гафолики не ошибаются. У вас все беды оттого, что нету графоликов. Некому определить ваши места. А я могла бы родиться винстом и растить мох, а потом его бы продали тебе… Нет, ты не куришь мох, ты куришь намум. Или я попала бы в лаборатории, делала бы добавки для стали… или стекла… Лучше для стали, на доспех. Я могла бы родиться дьеном и придумывать добавки, такие, чтобы шлемы не разлетались от удара. Или родиться икке, и тогда ничего не желала бы, но радовалась тому, что имею. Но я родилась фейхтом и воевала. А теперь и вовсе крыльев нет. Теперь я никто, — пожаловалась Элья и медленно откинулась на подушки, но ей казалось, что она всё падает и падает. И это было хорошо.

Сырой эман покалывает кожу. Будто искры невидимого факела разлетаются на ветру и оседают на ладони. Согревают. Скэр говорит, что сперва немного больно, потому что руки горят. У Скэра пальцы жесткие и в то же время очень нежные. А у человека со шрамом на голове руки жестокие, но он тоже пытается ее любить…

— Эй! Совсем, что ли задымилась? Элы? Элы!

Ырхыз толкнул в бок, а потом, махнув рукой, завалился рядом. Опрокинулся, просыпая угли, кальян. Запахло паленой шерстью, но растекающаяся из чаши лужа залила алеющие кусочки, добавив к вони жженого меха аромат вина.

Где-то в глубине шевельнулось дикое желание — поцеловать Ырхыза. Это из-за кальяна. Она больше никогда не будет курить намум. Никогда…

Ладонь тегина легла Элье на грудь, а в губы сперва толкнулась тугая струя терпкого дыма.

Пробуждение принесло жажду и головную боль, а еще стыд, Элья вела себя… Она никогда не позволяла себе настолько… настолько непотребно.

— Пей. — Под носом оказалась чашка с молоком. Ырхыз, протягивающий ее, виделся словно в тумане. Голый.

— Меня сейчас вырвет, — выдавила Элья.

— Пей, тебе говорят. Полегчает.

Элья закрыла глаза — отчего стало только хуже — и, выдохнув, сделала большой глоток. По подбородку потекли капли.

— До дна, — проворчал Ырхыз, а чашка стукнула о зубы. Пришлось пить. Глотка после третьего стало немного легче. Кисловатое послевкусие отчетливо отдавало травами, но они перебивали гнилостный привкус вчерашнего намума.

— Тут добавлено кое-чего. Голову прочищает. Тебе сегодня понадобится. У тебя вообще сегодня важный день. И ночь. Теперь дальше тянуть нельзя.

Ырхыз говорил отрывисто, видно, и ему тяжко. Сунув чашку с остатками молока в дрожащие Эльины руки, сам приложился к пузатому кувшину. По подбородку, шее и груди потекли белые струйки, которые тегин вытер куском мятого шелка. Кажется, её рубашкой. Нет, никогда больше…