Книга Черный принц, страница 289 – Екатерина Насута

…шипит.

…скулит огонь, просится в руки.

А земля медленно проседает.

— Может, – Кэри убрала влажную прядь, – мы вместе попробуем?

Камень на ладони.

Холод.

Какие мертвые руки, которые не согреть, пусть Кэри и пытается. Не важно, что сам воздух вот-вот полыхнет, они все равно замерзают, если в одиночку… а часы остановились.

И времени не стало.

Здесь. Никогда. Наверное, это больно, сгорать, пусть и вдвоем, но больше она не останется одна. А воздух пахнет лилиями… невозможно подобное, но он все равно пахнет.

Белыми.

…лилиями.

— Кэри, уходи. – Жесткие пальцы, родные…

— Нет.

…перчатки на кровати, и дурной тягучий запах крови. Страх, что живет в животе, заставляя притвориться спящей.

Отвращение.

…шаги в темноте, шорох, шелест… старый шкаф.

Раз-два-три-четыре-пять.

…камень забирает дыхание.

Тепло.

Память, но Кэри делится, силясь напоить черную бездну. Ей нужно горе? Пускай, у Кэри есть черные дни, целая бездна черных дней. Себе она оставит ромашки и поле. Сверра на берегу реки, серьезного и хмурого. Его же, склонившегося над распоротой ступней… и того, что прогонял чудовищ из шкафа.

…а камень, камню нужно иное, чтобы до края, ведь и у бездны есть края.

Боль?

И страх?

И ненависть, неужели она, Кэри, способна была ненавидеть?

Раз-два…

…камень раскрывался, грань за гранью…

— три-четыре… – Шепот на ладони Брокка, и теперь уже он не позволяет Кэри упасть.

…чернота расплывается, вихрями, лентами, потоком льда, который наполняет изящный контур чужого творения…

— …пять… я иду… тебя искать…

Оно летит с ладони, перегоревшее сердце первого короля. И замирает, останавливая время.

— Я тебя…

…расплывается мир, исчезает, не оставляя ничего, кроме пальцев на ее щеке.

— …я тебя нашла…

— Неправда, – шепот и родной близкий запах. – Это я тебя нашел…

…а размытый мир застывает, чтобы вздрогнуть под эхом нового удара.

…темнота.

…пласты черно-красного базальта.

…гранит, который трещит, но держит, заслоняя от натянутой до предела жилы тонкий земляной пласт. Он прошит нитями корней, и обглоданные добела кости отмечают вехи чужой, инаковой жизни. И кости эти вспыхивают и сгорают.

Пепел к пеплу.

Плачет пламя, там, наверху, и чужая воля, стреножившая жилу, слетает.

Воли больше нет.

И базальта.

И гранита… и сама земля плавится, сродняясь с предвечным огнем.

…многие лица.

…многие жизни, собранные в месте, где жила родилась. Она не просто помнила – она существовала в том, запретном времени.

Искрой на ладони.

Лепестком умирающего мира, пламенем, которое не способно было согреть и камня. Она помнит и камень, и руки, заслонившие ее от ветра. Нежный шепот того, кто поил своей силой, зная, что не напоит досыта…

…было.

…огонь к огню… не сгореть, но выжить, сродниться с миром и, насытившись, пусть ненадолго, ответить на зов того, кто ждал. Верный… нет, жила не знала, что значит это слово, она просто слышала его и спешила, прорвалась, расплескивая новообретенную силу, делясь ею щедро.

И он, ее вечный стражник, омытый огнем, кричал.

Ему было больно, но жила забрала боль.

И страх.

И разум тоже, потому что разум рождал иные страхи. Зачем? И он, тот, кто отдал жиле свое сердце, остался с нею навсегда. Или очень надолго, в конце концов, там, у сердца мира, время ничего не значит.

Но мир в очередной раз изменился. Он сам, спеша выплеснуть избыток сил, сдвигал базальтовые плиты, рушил древние русла, каменной крошкой забивая протоки. И лава наполняла, переполняла пустоты, и стены древних пещер плавились. Вскипали известковые зубы сталактитов, расплывались от жара сталагмиты. Умирала вода, гневным паром взрывая гранит, пробивая путь наверх.