Книга Черный принц, страница 210 – Екатерина Насута

…за почками и ноздреватыми сизо-розовыми легкими явится к вечеру старуха Макдамон и будет долго торговаться, а потом дрожащими руками отсчитывать монетки. Матушка же, жалости преисполнившись, сунет тайком в сверток с почками пару вчерашних колбасок…

— Марта… – Голос Ульне терялся в звонком мушином жужжании. Вечно по весне от мух не спастись было, хоть бы отец по всей лавке развешивал пучки мыльянника. – Марта… пожалуйста…

Мухи кружатся, садятся на мясо, и Марта должна сгонять их, но она устала, да и скучно просто так сидеть. И она дремлет, мечтая о том, как однажды наденет красивое платье, как у барышень в парке, непременно розовое и с оборками…

— Марта, скажи ему…

Она все же открыла глаза.

Нет лавки и мяса, старуха Макдамон давным-давно померла, а мухи… мухи вечны, небось доводят теперь кого иного. Лицо Ульне темным пятном выделялось на белой подушке. Открытые глаза ее подернулись белесой пленкой, а посиневшие губы шевелились.

— Марта…

— Здесь я, здесь. – Марта мысленно прокляла себя за слабость. Спать она легла… всегда-то была сонлива, ленива и теперь вот… и что делать?

Этого звать?

Или сразу врача?

Или никого не звать, но позволить Ульне тихо отойти? Она ж мучится, цепляется за жизнь.

— Я и только, хочешь, его позову?

— Нет. – Ульне дышала сипло, и грудь ее вздымалась, а в горле клекотало. – Не… успеешь… ушел… вернется – скажи… не надо… скажи… я не велела… останови.

— Так разве ж он меня послушает? – Марта держала ту, которая давно стала сестрой, любимой или нет – не столь важно. Привычной. – Потерпи. Сама и скажешь. Сейчас я порошочков намешаю… что?

— Дура.

— Как есть дура, обе мы, Ульне, дуры… только разве ж теперь меняться?

Кажется, она засмеялась.

Хриплый, сиплый, клекочущий смех, которым Ульне захлебывалась, и Марта держала голову ее, гладила изрезанные морщинами щеки, пытаясь сдержать слезы. А когда Ульне затихла, забывшись сном – пусть будет легким, – медленно сползла с кровати. Ушел, стало быть… надолго ли?

На часах – четверть пятого, но за окном светло, и часам веры нет… массивный ключ с длинной цевкой лежал на столике, меж шкатулкой с бусами и старым канделябром. Марта взяла его… и положила на место. Она подошла к шкафу, тронула медные ручки его…

…если этот вернется, то Марте точно не жить.

…но разве она так уж боится смерти? Боится, но… справится со страхом.

Сунув в рот последнее печеньице, Марта вытащила из мотков пряжи ключ, отерла его о не слишком чистую рубаху. Ключ повернулся в замке беззвучно, и дверь открылась.

Жаль, что свеча почти погасла, темноты Марта боялась, пожалуй, больше, чем смерти.

— Спишь? – Губы касаются шеи.

— Сплю.

С ним легко соглашаться, и Кэри жмурится, поворачивается, прижимаясь к мужу.

— Совсем спишь?

— Угу.

В кольце его рук, уткнувшись носом в грудь.

— И не проснешься?

Легкий поцелуй в нос.

— Зачем?

— Просто так. – У Брокка светлые глаза, в которые ей нравится смотреть, смотреться, как в зеркала, только много-много лучше. – Ты знаешь, что ты очень красивая?

— Не знаю.

— Я же тебе только что сказал это?

— Все равно не знаю, скажи еще.

— Моя жена, – он шепчет, оставляя на коже след своих губ, – невероятно красивая женщина.

Смех. И палец на переносице.

— Вот только спать любит… и проспит все на свете.