Книга Черный принц, страница 207 – Екатерина Насута

…давным-давно, – губы Ульне шевелились, но она не произносила ни звука, – когда мир принадлежал не только людям…

Марта смотрела на свечу, которая оплывала, медленно, но неудержимо кренясь. От свечи по потускневшему глянцу стола расползались отблески, тревожили вещи. Зеркальце в серебряной оправе, приоткрытую шкатулку, из которой выбралась змея жемчужной нити. Некогда белые, ныне жемчужины заросли грязью, как и все в этой комнате.

Пусто.

Жутко, и от жути этой не спасает овсяное печенье, которое Марта принесла с собой в корзинке с рукоделием. Спицы скользят беззвучно, накидывают петлю за петлей… чего ради?

Ульне умрет.

Доктор прописал сердечные капли и покой, он озирался, стараясь скрыть брезгливость и жадное пустое любопытство, которое донельзя злило Освальда. И тот терпел чужого человека лишь потому, что человек этот был способен помочь Ульне.

Или не был.

В воздухе пахнет валерианой…

…котика бы завести. Марте всегда нравились кошки, а отец не любил… кошки приходили на запах, обживали соседние крыши, орали и дрались, доводили до безумия цепных отцовских кобелей. А Марта втихую прикармливала их мясными обрезками.

Отец злился.

Говорил, что Марта безрукая, никчемная… отдал… вот ведь, старого герцога Марта помнит распрекрасно, и свой перед ним страх, и зеленый охотничий пиджак, и высокие сапоги, которые начищали гуталином, а сверху покрывали тонким слоем воска… и бриджи с кожаными нашлепками на коленях, и даже лицо – сухое, породистое…

…Ульне на него похожа, а Марта вот другая.

Собственным ее родителям в памяти не досталось места.

Нет, вертится в голове что-то смутное, пустое… грязный фартук, о который отец вытирал руки и ножи, прилавок, покрытый жирной пленкой. Его полагалось скоблить раз в три дня, и Марта ненавидела эту работу. Жир отходил туго, а руки и вовсе отмыть было невозможно. Помнится топор с полукруглым темным клинком, старая колода, набор мясницких ножей, всегда начищенных до блеска. Матушкины руки, ловко перебирающие кишки. Тяжелая чугунная мясорубка, провернуть которую у Марты сил не хватало.

Никчемная.

Она сунула за щеку печенье, стараясь жевать тихо, чтобы не потревожить Ульне. Та же завозилась, заметалась в постели, вцепилась в простыни, выгибаясь. И сквозь стиснутые губы вырвался-таки стон.

— Водички? – Марта отложила вязание.

Высокий кувшин, стоявший рядом с камином, нагрелся с одной стороны. Стекло стало мутным, и вода в кувшине гляделась грязной.

Пахла она неприятно.

И Марта, наполнив стакан, попробовала – кислая… это от порошков, которые оставил доктор, а может, мерещится. Сама Марта тоже немолода, и, как знать, когда ее собственный срок наступит.

— Пей, дорогая. – Марте пришлось забраться на кровать с ногами, подхватив широкий подол ночной рубахи. Ноги тонули в перине, Марта с трудом удерживала равновесие, и вода, расплескавшись, текла по рукам, наполняла рукава. – Пей.

Ей пришлось поддерживать голову Ульне и прижимать край стакана к вялым губам. Ульне глотала, но как-то мелко, часто, и вода выливалась из полуоткрытого рта.

Нехорошо.

Марта отерла рот подруги подолом и, глянув в мутные беспамятные глаза, велела:

— Спи, а то этот… волнуется.

И вправду волнуется, точно о родной матери. О делах своих важных позабывши, полночи просидел рядом с Ульне, за руку держал, рассказывал что-то тихим шепотом, гладил стиснутые тонкие пальцы. А ногти-то посинели – верный признак, что вскоре отойдет.