Книга Кицхен отправляется служить, страница 92 – Екатерина Насута

И настроение его это вот, чудесное, прям с утра было подозрительно. И да, Даглас завидовал. Вот раньше как-то не особо, точнее положению Персиваля завидовал.

Титулу.

Семье и её состоянию. Но это были вещи простые и понятные, а вот сейчас тихо и люто завидовал этой вот способности выразительно глядеть исподлобья, говорить низким мурлычущим голосом и ручку целовать так, что вроде бы и прилично со стороны, но при том на щеках почтенной вдовы проступает какой-то совсем уж девичий румянец. И ведь не нужны поганцу ни стихи, ни шоколад, ни прочие обязательные атрибуты ухаживаний.

— Вот хороший ты парень, Даглас, — Персиваль потряс флягу, в которой оставалось ещё вино. — Только занудный донельзя.

— Почему?

— А я откуда знаю? Это ты мне расскажи, почему… погляди! Красота же! Травка зеленеет, солнышко блестит…

— Ласточка с весною над башкой летит… — вырвалось у Дагласа.

— Поэт, стало быть. Стишки пишешь?

— Где?

— В этой своей тетрадочке.

Сопровождение вежливо отстало, то ли дабы не подслушивать разговоры начальства, то ли чтобы этому начальству на глаза не попадаться лишний раз. Особенно с флягами, в которых, как Даглас подозревал, тоже не вода булькала.

Следовало признать, что подчинённые проводили время куда как веселее.

— Вроде того, — сердце пропустило удар, но Даглас заставил себя ответить. — Мысли. Разные. Иногда вот в голове… то одно крутится, то другое.

— А, у меня тоже бывает по трезвому делу. Прям порой так крутятся, что слышать начинаю.

— Что?

— Бубнёж отцовский. Перси, не пей. Перси, займись делом. Перси, ты наследник, ты должен, — проблеял Персиваль, явно подражая отцу. — Но если принять чуть, то и проходит.

Рецепт был… так себе.

Мягко говоря.

— А почитаешь?

— Что? — Даглас судорожно прижал тетрадь к груди.

— Ну… стихи там.

— Кривые они.

— А хоть какие… слушай, а я знаю, куда мы едем!

— Я тоже знаю, — злиться на Персиваля не получалось категорически. И это тоже было странно донельзя. Однако перемену темы стоило поддержать. — Нам осталось посетить два поместья. Герцога Туара…

— Свинолюба…

— Что?

— Прозвище у него такое. Мне отец рассказывал, ну, раньше, когда ещё нудеть не начал. Он ведь тоже служил в гвардии. До полковника дошёл! — Персиваль поднял палец. — Тогда аккурат война случилась, с танерийцами.

— Знаю. Мой дядя был ранен.

— Мой вовсе там остался, — Персиваль поднял флягу и склонил голову. — Памяти героям.

И выпил.

Впервые, пожалуй, без этой своей бравады, серьёзно. А потому, когда протянул флягу Дагласу, тот не стал отказываться.

Дядя вернулся живым.

Тихим. Задумчивым. Только по ночам орал от ужаса. И крики его сотрясали дом, до икоты пугая Дагласа. Сперва. А потом он привык.

И даже решился спросить, что же это снится такое.

— Ничего не снится. Просто раны, — ответил дядя, криво усмехнувшись. — Заживают плохо. Болят.

У него стали белые глаза, почти прозрачные, и взгляд такой, рассеянный, как будто он смотрел мимо, куда-то вдаль, и видел там что-то, недоступное прочим людям. Но хуже, что война прошлась и по провинции, пусть и самым краем, но обескровив и разорив. И вогнав в новые долги, потому что жить на что-то нужно было.

Дед тогда окончательно слёг.

Дядя… дядя следом. В какой-то день просто не вышел к завтраку. И оказалось, что нужен целитель. И в доме стало тихо, и Даглас, уже подросший, помнил свою растерянность, шёпот матушки, запах её ароматических солей, бледного отца, который заламывал руки. И помнил, как вывел коня, дядиного боевого жеребца, к которому другие боялись подходить. А Даглас вот… конь не был злым. Ему просто нужно было объяснить. И тогда он позволил себя оседлать. И нёсся к городу быстро, быстрее ветра, хотя и сам был уже не молод.