Книга Громов. Хозяин теней. 8, страница 97 – Екатерина Насута

И так, что без всякой благости, от одного этого взгляда жутенько становится.

— Просто, как бы… слишком много всего, — я как-то даже смешался. — Понимаете? И разрозненно. А по итогу — каша… вот я и подумал, что надо бы это в одно свести.

Про доску я в фильмах видел. Правда, теперь, когда пришлось к этой доске выйти, чувствовал себя престранно. Ну или, точнее, совсем глупо чувствовал.

— И поскольку вариантов не особо много, — я вытер вспотевшие ладони о халат. — То для начала использовать хронологическую шкалу. Разнести события по времени. А там… видно будет. И я начну, а потом, если что, дополняйте… и поправляйте.

Глава 21

«Neue Freie Presse» сообщает, что русская революционная партия в Париже опубликовала список лиц, состоявших на службе в тайной русской полиции. В числе этих лиц обозначена некая Ямина Барковская, слушательница медицинского факультета в Кракове. Местная социалистическая газета перепечатала список, Теперь Барковская возбудила против газеты дело. Процесс обещает быть любопытным. Обе стороны выставляют свидетелями бывших агентов, состоявших прежде на службе русской полиции, а в настоящее время перешедших в революционные партии.

Голос Москвы

Мел в руках крошился.

Тут бы ещё листиков, кнопок, ниточек, которые можно тянуть. Не знаю, будет ли с того смысл, но хотя бы смотрелось всё солидно.

Ладно, как-нибудь так.

А люди смотрят. Ждут. И надо бы с чего-то начинать, а оно не начинается. И стою дурак дураком с мелом и перед доской. Спина моментально испариной покрывается. Коленки трясутся.

Тело, оно такое.

Подростковое, дурноватое. Ничего. Я справлюсь.

— Наша, в смысле, Громовская история началась с отца. Он родился. Жил. И уехал учиться, — я поставил точку, которая получилась жирной. А стоило руку дёрнуть, и линия пошла влево, кривая и со скрипом, от которого я сам поморщился. — Во время учёбы он познакомился с Ильёй Воротынцевым. Они сдружились, то ли на почве науки, то ли в принципе.

Я попытался написать имена, но только пальцы измазал.

— Дай сюда, — не выдержала Татьяна.

— Может, лучше листики? Писать на них и крепить к доске? А то мел толстый…

— Потом, — она вывела ровное «учёба». И добавила с двух сторон по фамилии, соединив их с этой самой учёбой.

Умная у меня сестра.

— Вот… и во время этой учёбы отец и Воротынцев встретили кого-то, кого называли Профессором. И возможно, он действительно профессор…

Татьяна вывела и это слово, над «учёбой», проведя от него линии к Громову и Воротынцеву. Причём разумно сократив. Вот у неё почерк идеальный, такого, кажется, даже у нашей первой учительницы не было.

— Стоит проверить тех, кто преподавал в то время, — произнёс Орлов и замолчал под перекрестьем взглядов, кажется, даже несколько смутился.

— Уже, — Карп Евстратович потянулся. — Алексей Михайлович, вы не возражаете, если я к вам поближе? Рядом с вами легче становится, прям внутри всё отпускает. Извините, но мне бы к работе, а вот он не пускает, — он указан на Николя. — Глядишь, при вас быстрее на поправку пойду. А то времени нет по больничкам-то прятаться.

— А я бы наоборот, подальше, — Мишка быстро отступил в другой конец комнаты. — Тени неприятно.

Это аргумент.

Моим вот тоже не особо, хотя и терпимо. Только чесаться охота.

— Из профессоров, которые преподавали в то время, остались лишь трое. — Карп Евстратович пересел и плечи расправил. — Из тех, что работают при университете. Один читает курс про русскую словесность.