Книга Громов. Хозяин теней. 8, страница 112 – Екатерина Насута

Тьма.

Сложно воспринимать её экспериментом. Но… да.

Сколько лет она провела в той колбе? Больше десяти точно. Ослабела, но не утратила сил и способностей…

— Громовых убила Тьма, — я прижал руки к животу. — Когда-то отец поймал её, — я указал на верхнюю строчку. — И упрятал в колбу. Для профессора. Что было дальше, она не помнит…

И думаю, что к счастью. Вот сдаётся, не те там опыты ставили, которые стоит вспоминать.

— Она не помнит, и как убивала Громовых. Возможно, в какой-то момент её действительно передали отцу. А тот оставил колбу, но от долгого хранения в той случилась… не знаю, трещина. И Тьма выбралась на свободу.

И убила всех.

— Она… умеет убаюкивать. Усыплять. Она растёт, и умения возвращаются. Она вон тварям колыбельную спела, и те померли счастливыми. И для людей умеет… умела. Раньше она была куда больше.

Я так думаю.

И не только я.

— То есть всё-таки несчастный случай? — уточнил Слышнев.

— Да, — согласился я.

— А что отец уехал тогда, — Татьяне идея не слишком понравилась.

— Совпадение. Просто совпадение. Странное. Но бывают и не такие.

Только я не верю.

Похоже, что не я один не верю. Вон, Татьяна взгляд опустила, Тимоха постукивает пальцем по столу.

— Но, возможно, кто-то просто решил представить всё несчастным случаем, — я выдохнул. — И устроил… это вот. Поместье ведь большое, да, Тим? Раньше было. И людей при нём жило много.

И при мне-то оно на избушку отшельника походило мало.

— Много, — согласился Тимоха. — Дед. И отец. Его братья. Их жены. Дети. Жены старших. Внуки…

— А ещё охрана, охотники, — я загибал пальцы. — Прислуга, как понимаю? Кухарки там, лакеи, горничные…

— Садовники, — Татьяна продолжила список ровным спокойным голосом. — А при поместье раньше и скот держали, и птицу, чтобы не ездить далеко. То и птичники, и скотники. А при детях — няньки, кормилицы, гувернантки и гувернеры, учителя, которые часто или жили при поместье, или оставались на несколько дней. Добавь родню дальнюю, к примеру, детей, оставшихся без родителей, тётушек, что овдовели или вовсе не бывали замужем, просто сирот, взятых из милосердия.[1]

Усмешка её была кривой, болезненной. Но мне пришлось сказать то, что я должен был:

— И среди этой всей толпы, думаю, нашёлся бы кто-то, кто оказал бы небольшую услугу. Скажем, принёс бы в дом некую колбу. Или бочку. Или ящик. Слишком маленький, чтобы там динамит спрятать. А то и вовсе… там же праздники были? Вот могли и почтой прислать, посылку, скажем. Николай Степанович, вы ж у нас в артефактах разбираетесь? Если, скажем, вместилище, в которое тень засунули, нарушить, что будет?

— Вы мне льстите, Савелий. Но да, я понял. Будет… что будет. Возможны варианты. Скажем, вместилище самоуничтожится вместе с тенью, в нём заключённой. Но скорее уж нарушение защитного контура — это как щель в заборе… и да, для тени не будет разницы, изнутри его нарушили или снаружи.

— То есть, скажем, если положить такую колбу рядом с бомбой. Небольшой. Чтоб та бахнула, но тихонечко так. То трещина появится.

И Тьма выскользнет.

Бах и…

Я покачнулся.

Резкий переход.

И свет.

Боль и свет.

Долго была боль и темнота. А она сменилась светом и стало больнее. Много больнее.

Боль попыталась вытолкнуть меня вовне, в мир яви, но я стиснул зубы. Нет, останусь. Мне надо видеть, раз уж так получилось. Я имею право, в конце концов.