Книга Хозяин теней 4, страница 146 – Екатерина Насута

Страхует.

Дверь лежит поперек коридора.

А ведь Метелька где-то рядом… только мир не стабилен. Я вижу, что эта дверь как бы не одна, точнее, одна, но… расслаивается?

Или это тень двери?

Или просто в глазах моих двоится, что тоже вполне себе вероятно.

Шаг…

Человек сидит у стены и дышит. Улыбается. Такой счастливый.

— Ты кто? — спрашивает он.

От него пахнет лилиями, а ещё над ним собрались тени. Правда, мелкие и не решающиеся спуститься. Наше появление их обеспокоило, ишь, засуетились, заверещали.

— А ты кто?

— Я? Яшка…

— Что ты тут делаешь, а, Яшка? — я подхожу осторожно. У этого героя под рукой револьвер, и что-то подсказывает, что не для антуражу.

— Я? — взгляд его затуманенный проясняется. — П-подыхаю, п-похоже.

— Похоже, — тут я спорить не стал. — Вытащить? Тут же врачи быть должны. Спасут.

— Не, — Яшка облизал губы. — Толку-то… всё одно на каторгу. Да и не спасут.

Он приподнял руку.

Кровь тут снова яркая, отчего и кажется ненастоящею, будто на Яшку ведро краски вывернули.

— Добей? — предложил он.

— Обойдёшься. Стрелять будешь?

— Не… там пусто… — он попытался оттолкнуть револьвер, но силёнок не хватило. И от малого этого усилия Яшка покачнулся и начал заваливаться на бок.

— Чтоб…

Стоило бы уйти. Сам виноват. А я не исповедник, чтоб в последний путь провожать. Но почему-то не ухожу, а бросаюсь на помощь.

— Пить есть? — Яшка сипит. И странно, что он до сих пор дышит.

А ещё странно, что кровь его не приманила тварей. Нет, они вон есть, держатся неподалёку, стервятники, однако не приближаются.

Мелкие. Трусоватые.

— Нет.

— Жаль… воды хочу… а никак…

— Чего вы сюда полезли-то?

Бледный этот парень не вызывал ненависти. Скорее уж недоумение. Сколько ему? Лет двадцать с виду, а это ж ерунда совсем. Ему бы жить и жить.

— Ты не понимаешь… — он облизал сухие губы. — Не понимаешь…

— Не понимаю, — чего тут спорить. — Объяснишь, раз пока ещё тут?

— У меня брат был… старший. Учился… его на каторгу сослали. А он не революционер, он просто…

— Рядом стоял?

— Смешно?

— Ничуть. В каторге смешного нет.

— Да… мамка заболела. Отца в отставку попросили. Раз сын в революцию… денег мало… а он умер, брат. Он не был… не из наших… провокатор. Понимаешь? Собрал… собрания… — Яшка глаза прикрыл. — А сказали, что покушение готовят…

— И ты за брата?

— Я за справедливость! — это прозвучало громко и Яшка закашлялся. — Я… ты… ты мамке скажи, чтоб не ждала… я ей…

— Не рассказывал?

— Нет… скажи… несчастный случай. Или разбойники. Соври чего-нибудь. Пожалуйста.

— Совру, — это обещать легко. — Я письмо напишу. Хорошо?

— Спасибо.

— Ты только скажи, кому.

— Мария Егоровна Сковринская… Тверь… — голос его затихал, а рядом невыносимо остро пахло лилиями. И я заставлял себя повторять адрес. Обещать-то легко, но обещание придётся выполнить.

Её присутствие я ощутил затылком.

Обернулся.

— Доброго дня, — я держал Яшку за руку. — Его заберешь?

— Уже.

— Он вроде неплохой… чтоб… всяко лучше меня в его годы. Он хотя бы за идею шёл.

А я за бабки и обещание хорошей жизни, не для всех, но для меня лично.

— Думаешь, разница велика? — нынешнее обличье Моры невыразительно. То ли мещанка, то ли горожанка, среднего возраста и внешности такой же. Захочешь, толком не опишешь.

— Понятия не имею, — я закрыл Яшке глаза. — А… тут что? Границу проломили?