Книга Громов: Хозяин теней 2, страница 141 – Екатерина Насута

Побоюсь.

Мне не сложно, если так-то.

И даже почти получается. Только злости всё равно больше, чем страха. И эта злость возвращает возможность двигаться. А ещё сила, которую я уже выкачиваю из тени. И та покорно отдаёт.

Куда ей деваться.

Раз.

Пальцы стиснуть.

Два. Дёрнуть руку за мгновенье до того, как тяжёлые кольца сожмутся настолько, что лишат меня возможности дышать.

Три.

Ещё рывок. И вверх. И всю оставшуюся обойму выпустить в раззявленную пасть. Отдача больно бьёт в запястье, отзываясь во всей руке. Оцепенение мешает, но я стреляю.

Я, мать вашу, не козочка на верёвочке…

Голова разлетается полупрозрачными каплями. И тварь воет. Та, которая прячется под землёй. Кольца стискивают меня так, что тело трещит. А потом распадаются.

И у меня получается откатиться.

— Тащи! — ору я Тени, которая рядом. — Куда угодно, только отсюда…

Пока те мертвецы, стоящие неподвижно, не очнулись.

И тень подныривает под меня, а я обхватываю шею руками. Всегда мечтал научиться ездить верхом, а вот всё как-то не получалось… тело у тени узкое. И сзади раздаётся рёв. А ещё земля начинает трястись, подниматься, как и то, что находится под ней.

Вперёд.

Или…

Тень посылает вопрос, но не понимаю, чего она хочет. Или… силы? Пускай. Один хрен тут сожрут. И я выгребаю жалкие крохи, и револьвер в руке становится туманом, и сам я почти… становлюсь?

В процессе?

Главное, следом размывает и её.

И мы проваливаемся.

В бездну?

В ад?

И где черти со сковородками? Нет, вокруг туман.

Кладбище?

Савка?

Только сейчас я не спешу, потому что Савка может быть не Савкой. Один раз обманули, это верно, но дураком буду, если позволю и во второй. А я не дурак… не хочу быть дураком.

— Дядя Савелий? — Савка тоже не спешит подойти.

Он не один.

Надо же, она красивая, его матушка. Очень. Мама в целом не может быть некрасива. Это основа основ, но теперь и я любуюсь. С такого лица только иконы и писать.

Может и писали.

Волосы тёмные. Глаза вишнёвые. Кожа смугловата, и чудится в чертах что-то восточное и в то же время — наше, родное.

— Савелий? — я всё же не спешу делать шаг. И удивляюсь, что голос мой звучит как-то по-детски звонко.

— Я… я попрощаться пришёл, — Савка отпускает руку мамы и подбегает ко мне. Он обнимает, а я понимаю, что мы с ним — одного роста. А ещё… моих детских фотографий и не осталось. Кому их хранить было? Точно не папане. А то, что мамино, с нею и ушло. Но почему-то мне кажется, что мы с Савкой похожи, если не как близнецы, то всяко как братья.

— Мама твоя?

— Она.

— Ты… скажи, что она всё правильно сделала. Что нет её вины.

Я знаю, что женщина слышит. И в глазах её читаю: она поняла. Всё поняла, когда тот, кто обещал помощь, исчез с книгой и деньгами.

— Что иначе вас бы просто… не знаю, убили бы.

И вспомнилась та хижина на берегу реки, где открылась полынья. И того несчастного… их бы тоже пытали. И её, и Савку, потому что на мать проще всего надавить через ребенка.

— Ты их найдёшь?

— Да я, признаться… и сам уже, кажется, того…

— Вернёшься.

— Лучше бы тебе…

Савка помотал головой и отступил.

— Мама ждёт.

— Мама… она ведь не откажется отпустить тебя. Если любит. А она любит. Она вон ничего не пожалела, ни денег, ни драгоценностей. Всё отдала, чтобы ты жил.

И моя точно так же поступила бы.