Онлайн книга «Громов: Хозяин теней 2»
|
— А разве ты не понял? — Савка склоняет голову. — Мне уже поздно. Я уже мёртвый. Чтоб тебя! — Савка… — Мама, — он покачал головой. — Она что-то сделала. И я не могу уйти… я хочу, дядя Савелий. Мне плохо. Там плохо. Она сделала и ушла, а я вот… Он развёл руками и потом протянул их ко мне. И я увидел, что пальцы у Савки чёрные, и что чернота эта капает прямо на землю, чтобы с шипением в землю впитаться. — Отпусти меня… — Савка… — Отпусти! — Сав, я не знаю как… и если ты не ушёл, ты можешь… — Отпусти! — его истошный вопль раскалывает реальность и тут же со всех сторон наваливается туман наваливается, душный, тяжёлый, совершенно материальный. Туман заворачивается вокруг меня огромным белесым питоном. И я просыпаюсь. Дергаюсь всем телом и просыпаюсь. Точнее просыпаюсь и понимаю, что мне не дёрнутся, что я заперт в теле. И тело это не шевелится. Я пытаюсь. И волна ужаса — а если инсульт, чтоб его? — накрывает с головой. Спокойно. Вдох. Выдох. Не инсульт это — сонный паралич. Сталкивался. Пройдёт. Расслабиться, сколько бы сил на это ни ушло. Потихоньку. Понемногу. Сон. Или не сон. Или ещё что-то… истощение? Суицидальные мысли? Нет, настолько я ещё крышей не поехал. Тень? Отзывается. И вытекает из меня, чтобы облизать лицо. Я ощущаю прикосновение и то, что язык её шершавый подбирает с кожи ошмётки чужой силы. Заодно возвращая мне способность управлять телом. Значит, не сон. Разберемся. — Хорошая моя, — я с облегчением обнимаю Тень за шею и утыкаюсь носом во влажные душные перья её. — Какая же ты… хорошая… моя. Я шмыгнул носом, из которого текло. Хорошо так, если не рекой, то ручейком. Чтоб вас… вытер ладонью, поднял, ещё вяло надеясь, что это сопли. А нет. Рука была тёмной. Кровь? Глава 27 Глава 27 Как на семи путях, да на перекрестье, сидит старуха одноглаза, однозуба, трёхволоса. Один волос меден, другой — серебрян, третий — из злата сотворён. Сидит старуха, пряжу перебирает, судьбу решает. Кому меди отсыплет, тому медью всю жизнь пробираться, кому серебра — тому серебряными гребнями косы чесать да из серебряных чаш вины пить, а уж если глазом своим поглядит и злата не пожалеет, то будет человек силён и крепок, ликом пригож, собой хорош, не познает он ни болезни, ни горя, ни бедности. Возьму ж я зеркало новое, да на него пряника печатного положу, к нему — расписного. Заверну в плат шёлковый. Встану, иконам не помолясь, выйду, порогу не поклонясь, пойду, не оборотясь на дом, да в ночь безлунную, дабы поднесть старухе дар малый и просьбу свою. Погляди глазом своим, матушка, на младенчика, сколь славен он. Попробуй зубом своим пряничка мягкого. Накинь на голову платок да в зеркало поглядись. Хороша ты, хорош и он. Так даруй же… Повитуший заговор на счастливую жизнь. Кровь. Красная-красная кровь… в ушах бухает знакомая мелодия. А ещё одновременно страшно и какое-то… предвкушение, что ли. Как там Еремей говорил? Потянет в петлю, зови? Кажется, самое время. Пусть даже в петлю и не тянет, но со мной явно что-то не так. И дело даже не в этой крови, которая из носу течёт и определённо не собирается останавливаться. Дело скорее в ощущениях. Слишком путаные, что ли? Суматошные какие-то. И разные. Точно… не мои? Частью не мои. Так. Я сел и прижал подбородок к груди, сдавив пальцами переносицу. |