Книга Громов: Хозяин теней 2, страница 118 – Екатерина Насута

Я очнулся, когда Метелька сунул флягу.

— Еремей велел выпить. Сказал, как отправимся, так еды пришлёт. И чаю. Тут сделают, но вода нагреется, как поезд пойдёт. Ух, ругаются…

— Чего?

— Генеральша хотела, чтоб грузчиков к поезду отправили, за багажом. А генерал сказал, что это не дело, что у них своя работа. А как рельсы починят, то и багаж привезут. Ну, в смысле, в город привезут.

Травы горькие, но я пью, и с каждым глотком жажда становится только сильнее.

— Она тогда причитать стала, что сами голые, и дети тоже. И Матрёна с нею, что, мол, если не грузчиков, то можно нас отправить, мы быстренько принесём, чего надобно… с Еремеем стало быть.

Не успокоилась.

Хотя… знаю я такой типаж по прошлой жизни. Уймётся только со смертью. И главное же, она действительно предана семье генерала, о них заботится, а потому вроде и на хрен послать неудобно.

— Алексей Михайлович тогда сказал, что как только прибудут на место, он новое, чего надобно, справит. И генерал тоже… что, мол, Еремей не прислуга, и мы, стало быть, сами не прислуга. А Серега хотел к нам перебраться, но Матрёна запретила. Сказала, что ты вовсе какой-то окосевший, может, даже хворый или вовсе заразный. И надобно тебя туточки оставить, а то мало ли.

То есть, бегать за вещами я здоровый, а в одном вагоне находиться — хворый?

Где логика?

И почему они свои нужные вещи заранее не собрали? Вон, Алексей Михайлович и тот с кофром шёл, а Лаврентий Сигизмундович с саквояжем своим, с которым его только смерть, кажется, и разлучит… не приведите местные боги. Хороший человек ведь.

Генерал посадил на шею Сиси, но и на спину внушительного вида рюкзак забросил.

Генеральша тоже что-то там несла. И Матрёна. Матрёна, помнится, вовсе нагрузилась, что лошадь, какими-то свёртками, узлами, из-под которых её было и не видно. Но выходит, что взяла то ли не то, что следовало, то ли не хватило в этих свертках места для нужного.

А вот Пётр Васильевич остался.

Приятеля его ещё когда в город отправили. А Лаврушин заявил, что приглядит и за вагоном, и за рабочими, и за всем-то сразу…

От трав потянуло на сон.

Или в сон?

Или не травы виной, а усталость моя и это вот чух-чух с покачиванием вместе. Поезда я в той, прошлой, жизни любил. Лежишь себе, смотришь в окно, а тебя качает…

— Савка… Савка, если чего, ты зови, ладно? — Метелька наклонился, вглядываясь в моё лицо. — Или давай кликну Еремея, а то ты прямо зеленый весь.

— Устал.

— Ага… и Алексей Михайлович говорит, что у тебя это… истощение… что отдыхать надобно.

Может, и так.

Снова накатили вялость с апатией. Наверное, если бы меня теперь пришли убивать, я бы и не дёрнулся. Глаза закрыл… сон?

Так сон.

Снова марево.

Белизна. Только преграды нет. Наоборот, я стою, точно на пороге. Туман передо мной, и я знаю, что могу в него шагнуть.

Надо ли?

Что там…

И всматриваюсь. Щурюсь. Может, эти глюки тоже от энергетического истощения? Если меня там, в сознательном состоянии, плющит, то в бессознательном должно быть и того хуже? Вот и мерещится… всякое.

Запах лилий.

И шагаю.

Это просто.

Раз… кладбище? Похоже на то. И такое вот по ощущениям знакомое кладбище, хотя готов поклясться, что лично я на нём не был. Горбики могил. Кресты слева. И кресты справа. Замшелые, грязные какие-то. Да и могилы плотненько так одна к другой. Дорожка. Она сама ложится под ноги. И я иду. Что уж теперь отступать-то? Тем более сон.