Книга Измена. Не знала только я, страница 77 – Аника Зарян, Каролина Шевцова

Время мчится словно на ускоренной перемотке, и февраль наступает раньше, чем я успеваю это понять.

Эфир за эфиром я каждый день освещаю события в стране и мире для своих зрителей, пока события моей жизни пытаются войти в хоть какое-то русло.

В гримерной — помещении с высокими потолками и широким окном, выходящим во внутренний двор, темно. Окно зашторено плотной черной тканью для контроля света.

Вдоль одной из стен — гримерный стол и зеркало с рамкой из мощных ламп дневного света — софитов. Втыкаю вилку в розетку — они загораются.

Искусственное освещение, искусственное лицо в отражении. И жизнь тоже какая-то искусственная.

Эфир уже закончился, а я всё не могу отсюда уехать. Сижу, как истукан, перед этим зеркалом, опираясь локтями в столешницу, держусь за голову и пытаюсь осознать, что мы с Верой развелись.

Экран телефона то и дело гаснет, но я снова и снова касаюсь его пальцем, чтобы вчитаться в текст оповещения, которое пришло мне на почту.

«Уведомление о расторжении брака».

Зайцев, черт бы его побрал, и тут постарался на славу. Никаких проволочек, никаких полугодовых ожиданий. Двадцать лет совместной жизни — и вот тебе, получи, распишись.

Не понимаю своей реакции.

Я ждал этого. Я сам этого хотел, верно? Свободы. Счастья с другой женщиной. Так почему же сейчас во рту привкус пепла, а в груди — зияющая пустота, в которой, как в бермудском треугольнике, растворяется каждый мой вдох? Как будто не я собственной персоной несколько недель назад подтвердил согласие на развод, нажав соответствующую кнопочку на Госуслугах.

Дверь скрипит. В гримерку заходит уборщица, Тамара Ивановна. Увидев меня, она вздрагивает.

— Дмитрий Юрьевич? А вы чего тут? Все уже разъехались давно.

— Ухожу, Тамара Ивановна, — голос мой звучит хрипло и устало. — Просто засиделся.

Она смотрит на меня с нескрываемым любопытством и жалостью. Да, она тоже наверняка читала те статьи. Уверен, к их исчезновению в сети тоже причастен Зайцев. Так всё затерли, что и следа не осталось, хотя я был уверен, что интернет помнит всё. Плевать. Важно лишь то, что теперь все знают.

Все судачат, жалеют. И эта жалость для меня сейчас унизительнее любых сплетен. Хотя, казалось бы, почему? Не я первый, не я последний — крепкий брак среди нашей братии всегда был редкостью...

— Вы держитесь, — бормочет она, торопливо начиная вытирать пыль с подоконника. — Всё наладится.

«Держитесь».

Снова это слово. Я надеялся, что не услышу его больше после смерти мамы, но оно преследует меня, как проклятие.

Я резко встаю, отчего стул с грохотом отъезжает назад. Хватаю со стола телефон и ключи от машины.

— Спасибо, — бросаю ей через плечо и выхожу.

Иду по длинному коридору, где на стенах висят портреты ведущих — в том числе и мой. Я останавливаюсь, смотрю на свое улыбающееся лицо на фотографии и не узнаю того человека. Он был счастлив. Он был уверен в завтрашнем дне. У него была семья.

А сейчас я стою в недоумении и не могу решить, куда ехать — к дочери, в мамину однушку, куда она переехала после клининга, или к Вите?

Она ждет. В последние недели она стала еще заботливее, еще внимательнее. Она не говорит о Вере, не упрекает меня в моей подавленности. Она просто старается быть идеальной. И от этой идеальности меня начинает тошнить. Но я не знаю, как ей об этом сказать?