Книга Измена. Не знала только я, страница 1 – Аника Зарян, Каролина Шевцова

Сильными не рождаются. Ими становятся. Когда нет другого выхода. Аника Зарян.

— Спасибо... Да... Да, тяжело... — слова текут сами, как молитва, заученная за три года у постели мамы.

Больно.

Больно так, что не могу дышать.

В просторной гостиной, где я в прошлом любила включать музыку, стоит низкий, неумолкаемый гул разговоров. Шепот. Робкие всхлипы. Обрывки фраз:

— Молодая, и семидесяти нет...

— Царство небесное, намучилась...

Намучилась, да.

И не только мама...

Я киваю, улыбаюсь какими-то нужными мышцами лица.

— Спасибо, что пришли.

Моя черная юбка — чуть ли не единственное, что способно удерживать мой взгляд надолго в этом расплывчатом мире.

Чтобы не слышать, ищу глазами мою главную точку опоры. Моего любимого мужа. Нахожу — и наконец делаю глубокий вдох, как будто до этого кто-то сжимал моё горло в тиски, которые исчезли от одного только взгляда на Диму.

Я вижу его через головы гостей. Мой Дима. Стоит у высокого панорамного окна, за которым медленно кружится декабрьский снег. Рядом — Виолетта.

Моя Виолетта.

Стоит рядом с Димой, положив руку ему на предплечье. Поддерживает. Как друг семьи. Как моя подруга. Ее жест безупречен: сдержанная забота, профессиональное сочувствие. Сквозь туман своей усталости мысленно по слогам собираю в слова то, что чувствую:

«Слава Богу, они рядом со мной. Не знаю, как бы я без них справилась…»

Рядом возникает Катя — кузина мужа, с которой я не виделась несколько лет. Стоит теперь передо мной с опухшими веками и чашкой чая в руке. Её глаза красны, губы подрагивают. Она ставит кружку на столик. Сгребает меня в охапку резко, почти болезненно.

— Вер, я просто… Я просто… Я восхищаюсь тобой. Честно. — Голос Кати срывается на шепот, губы почти касаются моего уха. — Ты так спокойно это принимаешь. Я бы… Клянусь, я бы с ума сошла на твоем месте!

Машинально отвечаю, глядя поверх Катиного плеча на фигуры у окна — Дима чуть склонил голову к Вите, что-то говоря. Вита кивает, ее пальцы чуть сжимают его руку — жест поддержки.

— Это жизнь, Кать… — шелестят мои губы будто заготовленные фразы: — Я приняла, смирилась... Что поделаешь.

Катя отстраняется, пялится на меня с каким-то диким, мокрым от слез недоумением.

— Смирилась?

Воздух в доме густой и тяжёлый, словно пропитанный свинцовой пылью. Он неподвижен, пахнет воском от горевших накануне свечей, сладковатым ароматом роз из венков и едва уловимым, но въедливым запахом холодного куриного бульона.

Меня потряхивает, и я уже жалею, что с утра пропустила таблетку.

Катя кладет руку мне на плечо.

— Приняла? — выдыхает она, и почему-то ее голосе мне слышится не просто жалость, а почти ужас. — Ты что… Ты его совсем не любишь? Разлюбила, может? Что так легко просто взяла и смирилась?

Хмурюсь.

Слово «смирилась» повисает в воздухе. Оно как будто не о маме.

Бьет током.

Меня начинает потряхивать сильнее.

Чувствую, как пол уходит из-под ног. Не метафорически.

Физически.

Мои колени слабеют, в ушах звенит, заглушая гул голосов.

Поворачиваюсь к Кате — в ее мокрых глазах читается не сочувствие к утрате родного человека, а жалость ко мне.

Жалость по какому-то другому, страшному поводу.

— То есть? — с усилием давлю из себя простые, казалось бы, слова.

— Вер, ты что? — с недоумением вглядывается в меня Катя. — Передо мной-то можно не притворяться.