Книга Внучка берендеева. Второй семестр, страница 92 – Екатерина Насута

— Замолчи!

— Ну, вы же позволяете себе копаться в моих тайнах, так отчего бы мне не заглянуть в ваши? Он ведь тоже имеет право… точнее, при определенных условиях он будет иметь право…

— Хватит, Люциана, я поняла. Хватит… ныне особая ночь. Пей чаек… пей и поплачь. Иногда нам ничего иного не остается…

— А вы…

— И я плакала. Все плачут. В слезах нет стыда, а гордость сердце душит. Этак и задушить способна. Так что плачь Люциана… отпусти боль… и забудь. Обо всем, что было, забудь…

Дверь беззвучно открылась, всего-то на мгновенье, но хватило, чтоб я увидала что Люциану Береславовну, склонившуюся над столом, закрывшую лицо руками, что Марьяну Ивановну, которая ласково гладила боярыню по голове.

И так же беззвучно дверь и закрылась.

Мелькнуло в стене лицо Хозяина. Вот кому, стало быть, надобно спасибо сказать за разговор нынешний. Только вот не разумею я, что услышала.

Но чую – важное.

Сидели мы еще долго. Точней, сидела я, а Еська так и простоял в углу, хотя и отпускало его, но потихонечку, то палец дернется, то рука… одного разу и ухо, что вовсе было дивно. А когда колени подломилися и Еська падать начал, то я успела подхватить, уложила на лавку.

— Бестолковый ты, – сказала и по вихрам рыжим погладила. Он только глаза закрыл да усмехнулся кривовато. А может, не усмехался, муху гонял, каковая к нему любовью воспылала, не иначе.

Признаюсь, так и придремали.

Я так точно.

— Ты поглянь, Люциана, спят… – Голосок Марьяны Ивановны раздался над самой головой, и я подскочила, едва Еську на пол не скинувши. – И такие… мирные…

— Спящий студиозус для окружающих безопасен.

Люциана Береславовна была… прежнею.

Высока.

Статна.

Холодна, что сама Морана в зимнем обличье своем. И простое платье нисколько не умаляло сталой ее красоты. А небось в прежние-то времена боярыня была чудо до чего хороша.

— Что скажете в свое оправдание? – поинтересовалась Марьяна Ивановна и пальчиками щелкнула.

Тут-то Еську и отпустило.

Скрутился он.

Сполз с лавки и застонал.

— Чтоб я… когда-нибудь еще…

— Видишь, Люциана, мальчик раскаивается… глубоко раскаивается. Верно?

Еська поспешно закивал. Он стоял на четвереньках, а сил подняться не имел.

— Это мышечный спазм, Зослава. – Марьяна Ивановна на Еську глядела с умилением, будто бы не корчило его болью. – Обычное явление после длительного стазиса. Крайне неприятно, хотя в целом для организма безопасно. Мышцы размять надо. Справишься?

— Да.

Я Еську хотела поднять, но он замычал и головою качнул.

— Вот и хорошо… умница… а вы, молодой человек, в следующий раз за языком следите. А то ж этак ненароком и без него остаться можно… Зосенька, как ходить сможет, снеси его в общежитие. И с завтрашнего дня жду вас обоих. На конюшне молодой человек бывал, а вот среди целителей… тоже работы хватает.

Еська прикрыл глаза.

Верно, конюшня ему была роднее.

Еськины руки были что деревянные, такие – поди разомни. И больно ему было, но терпел, стиснувши зубы. Я ж болей не имела сил молчать.

— Что ты творишь? Она ж тебя со свету сживет…

— Всех… не сживет, – сквозь зубы простонал он. – Как-нибудь… подарю… цветы… бабы любят…

Я отвесила легкую затрещину.

Не хватало еще, чтоб он к Люциане с букетами сунулся, точно прикопает где-нибудь в садочке, а цветы евонные поверху высадит, могилку прикрываючи.