Онлайн книга «Внучка берендеева. Второй семестр»
|
Мы с Люцианой Береславовной переглянулися. — Это что? – одними губами спросила она. — Это… бабка моя… в гости, наверное, заглянуть решила… — …горе-горюшко… не видят ныне глазыньки… не ходют ноженьки… Глазыньки мои видели очень даже неплохо. А ноженьки худо-бедно, но тело держали. — …заморили… — …рученьки не держат… Чего они не держат? Держат… вот пирога бы какого подержали… — Отворяйте! — Я ему сейчас отворю, – ласково-ласково произнесла Люциана Береславовна, а меж пальцев ее блеснул огонек. А ведь магичка она не из последних. Силы невеликой? Вона, нонешнею ноченькою силы много не понадобилося, чтоб Евстигнея известь. Чудом обошлося, не иначей… — Прилягте, Зослава, – на редкость миролюбиво предложила Люциана Береславовна, – как лежали, так и прилягте… Зачем? — А мы с вашей… бабушкой побеседуем. — …летять утки… летять утки… – затянул кто-то песню. Ох, бабушка, что ж ты меня позоришь на всю-то Акадэмию? — …и два гуся, – добавили баском. Ага… с четвертушкою. Я возлегла на кровать, а Люциана Береславовна меня одеяльцем укрыла. С головою. — Смирно лежите, – велела она и пальцами щелкнула, отчего в теле моем немота приключилась, и такая… ох, разумею Еську, ажно жаль его стало. Вот чую и рученьки свои, и ноженьки, и прочее все, чего есть, даже пятку свою свербючую. Чуть, чую, но ни пальчиком шелохнуть не способная. — Так оно верней будет… — Отворяйте! — А стояла на горе рябинушка-рябина… схоронила матка единственного сына… Я ж вроде девка? Чего мне мужчинскую заупокойную петь? — И кому тут отворить? – поинтересовалася Люциана Береславовна. И от голоса ейного стены померзли. У меня по спине и то мурашки побегли, хотя ж я привычная навроде. — Боярыня, – мужик закашлялся, верно, страшно ему было, да продолжил: – Ефросинья Аникеевна к внучке своей с визитом… — С визитом, значится… — Ой, матушка… ой, ладушка, – хором заголосили девки. — Цыц! – велела Люциана Береславовна. И девки смолкли. — А ты моими людьми не командуй! – Бабкин голос я сразу узнала и вздохнула. Мысленно. От же ж… видать, и вправду себя барынею вообразила… и вовсе дивно, как пустили ее в Акадэмию? — За внучкою своею я пришла… И вновь громыхнуло, будто кто посохом железным по колоколу медному ударил. От того громыхания ажно свербение в пятке поутихло. Ненадолго. Ох, не надо было о том вспоминать… а может, мне сие Божиня урок послала, за муху, которая по Еське ползала, а я ея не согнала. Он терпел. И я терплю. Куда деваться-то? — Неча ей тут у вас делать! — Ой, матушка… осторожненько… туточки порожек, – зазвенели девки наперебой. – Рученьку дайте вашую… ноженьку ставьте от сюды… негоже вам не по коврам ступать. Свербели уже две пятки. И спина. И злость такая поднималася, не то от свербения, не то от бабкиного скоморошества. Какая да растакая боярыня? — Мне было сказано, что туточки она… И вновь громыхнуло. — Прекратите, – попросила Люциана Береславовна, – у меня от вашего грохота мигрень начинается. — А ты не перечь царской теще! Железом по меди… нет, не посох. Таз. Иль тарелка. Помнится, в детские далекие годы добралася я до мамкиного черпаку, который тяжеленный да узорчатый, не для кажного дня, но сугубо для празднествов. А к нему – котел бронзовый, на ножках. Ладно громыхало. На всю хату… помнится, тятька мой ажно с сараю прибег, думал, беда какая случилася. Неужто ныне бабка того черпаку прибрала? |