Книга Внучка берендеева. Второй семестр, страница 105 – Екатерина Насута

Глядишь, тогда и сил прибудет.

И в голове прояснится.

Нынешние мысли были путаными.

Люциана… царь… Фрол Аксютович, стараниями которого Арей был еще жив… он, пожалуй, единственный, кто не требовал от ректора не ссориться с боярыней по-за пустяка. И на раба беглого глядел… как, пожалуй, на человека глядел.

Стоит.

Держит поднос.

С пирогами? Хорошо бы яблок еще… кислых… попросить? Почему бы и нет, от просьбы этой не станет хуже, авось и принесут…

— Что ж, рад, что тебе лучше… – сказал Фрол Аксютович.

Только произнес это как-то неискренне, что ли?

— Ой, что деется, что деется… – Хозяин суетился, подсовывая мне то пирожок, то ватрушечку. Свежую. Духмяную.

Я отворачивалася.

— Схудла… сбледнула…

— Чего?

— Вона, глянуть страшно! – Он очи закатил. – Волос тонкий сделался… посекся… того и гляди полезет!

— Куда полезет? – У меня в голове шумело от его причитаний.

— Не куда, а откудова! Из головы твоей дурной полезет. – Хозяин всплеснул руками, и ватрушка упала, а следом и пирожок.

На пол.

Сие было столь невозможно, что я из мыслев своих – все одно ничего-то хорошего в этих мыслях нетути – и повыпала.

— Думаешь, думаешь… а девке думать – себя портить. – Хозяин всхлипнул и бородою лицо отер. – Одна вон тоже была хитромудрою, все думала и думала, и что вышло?

Он ватрушечку поднял отряхнул, пылинки сдул и на стол положил.

Сам есть не станет, но и пропасть не дозволит: или гостя подождет, какого поплоше, или на кухню снесет, или в столовую, подпихнет нерадивому студиозусу, каковой Хозяину напакостить успел.

И пирожком следом попотчует.

Хозяин бочком, бочком, к дверям двинулся.

— Стой, – велела я.

И пальцами щелкнула.

Этакая волшба, малая бытовая, каковую ныне вела Милослава, у меня прежде не больно ладилась, а тут, нате вам, дверь и затворилася.

Со щелчком.

Хорошо, что в щепу не разлетелася, как на прошлым практикуме. А я ж не со зла и не специательно…

Хозяин вздохнул тяжко.

— Совсем ты себя, Зославушка, не жалеешь… не бережешь… а ведь если подумать, то этак и до хвори недолгонько дойти… сначала волос полезет, а там…

Из глаза выкатилася слезинка.

Как слезинка – слезинища, небось и коровы такими не плакают.

— Что там? – Я за косу себя дернула, внутрях неспокойне было, а ну как и вправду отвалится?

Видала я одну девку, привозили к бабке моей, чтоб вылечила. А у нее болезня – не болезня, но прокляли и так, что не спасла бабка, хотя ж и пыталась. Волос с девки не лез – сыпался, и сама-то бледная сделалася, худая.

Еда в нее не лезла.

Пить и то не могла, только лежала и стонала. После-то, бабка сказывала, родичи ейные бумагу составили, чтоб, значится, нашли прокленщицу, которая этакую смертную волшбу утворила. И навроде как искали…

А чего дальше было, того не ведаю.

Наши-то по-всякому сказывали.

Одни, что будто бы спалили ея на костре, как сие в стародавние времена водилося. Другие – что не было костра, но каменьями закидали. Третьи, что будто бы схоронили ее вместе с девкою бедолажною… оно, может, и не по правде, но по справедливости.

Девки-то друг с другом лаются – дело обыкновенное. Сегодня за волосы друг дружку таскают с воем и визгом, завтра вместе на лавке семки лузгают да третью чехвостят. Но одно дело – мелкие пакости, а иное – смертная вошлба.