Онлайн книга «Внучка берендеева. Второй семестр»
|
…от любви одни слезы. Так говорила старуха, древняя, сморщенная, с лицом, будто слива сушеная. Она сливы и любила, выбирала их из мисочки с сушеными фруктами, засовывала за щеку и сосала. Старуха была к матушке приставлена следить, чтоб никто обиды не чинил. И ее, древнюю, немощную, боялись. Была она то ли нянькою отцовой, то ли кормилицей. Куда она подевалась после отцовой смерти? Продали? Сослали на деревню? Может, вовсе засекли, чтоб не осталось о нем и памяти? Прежде Арею это было неинтересно. — Архип от дружка ни на шаг… Люциана… вроде и лестно ей было, а вроде и… Фрол же, пусть и лучший в Акадэмии. Перспективный. Но из рода простого. За спиной – ни кола ни двора. А она – дочь боярская. Правда, из всех перспектив у нее – тятькин терем да муж, которого подыскать удасться. В Акадэмии теоретики не особо и нужны. …были ведь и другие. Та девчонка, которая матушке волосы чесала. Совсем юная, взятая из жалости, сирота вроде бы… или некрасивая? Точно, лицо у нее было рябым, оспинами побитым крепко. А имени Арей не помнит. Помнит, как матушка ее хвалила. И подарила синюю ленту в косу. И что коса та толстою была, с Арееву руку… а он обозлился, непонятно на что. — Вроде бы как Фрол к ней и посватался. Она ответа не дала, а однажды попросту исчезла. Марьяна же наша свет Ивановна, добрая старушка, сказала, что, мол, имеется у Люцианы дружок сердечный да не из простых. Богат и знатен. Кто – она не ведает, под личиной прятался. И стало быть нечего искать Люциану. Сама она в возок села. По доброй воле. Многие то видели… позже и письмецо пришло, а что в нем было – о том никто не знает. Только после письмеца этого Фрол запил. Седмицу в кабаке просидел, и Архип с ним. А после вдвоем и на границу подались… там и сидели… корни, почитай, пустили. Уже потом, после сечи их Михайло нашел, позвал в Акадэмию. В сече многие полегли. Вот места и освободились. …а еще стряпуха была, которая Арея жалела и с жалости норовила подкормить, то пирожка совала, то ватрушку, то пряника свежего, на палочке. И в детстве его эти пряники утешали. А повзрослел и злиться стал. Похоже, он только и делал, что злился. На всех. На дворню матушкину. На саму матушку с ее податливостью и глупою надеждой, будто все еще наладится. На отца… — Они согласились. А тут и Люциана вернулась… сперва-то, сказывают, друг на друга и глядеть не могли. И не глядели… потом отошли, навроде… — При чем здесь… …злости хватило, чтобы продержаться. Не смириться. Не склониться. Злость заставляла голову вскидывать и глядеть в синие мачехины глаза. Вызов? Да кто он такой, чтобы боярыне вызов бросать? Не человек даже – раб… и учили его, и выбивали дурь… выходит, не всю выбили. Кнут только крепче злость в кости вбивал. Как теперь от нее избавиться? Не мстить? Месть питает пламя, и оно, лукавое, нашептывает, что, мол, не нужны Арею заветы Божинины. Где она, милосердная, была, когда отца хоронили? И мать следом отправили? Когда его, сироту, мучили? И теперь что? Выходит, что он забыть должен? Не бывать тому. Он и выжил потому лишь, что желал не справедливости – мести. Представлял, как однажды дотянется до белого горла, мягонького, скрытого за ожерельем золотым, за бусами, как сожмет это горло. И будет глядеть в глаза. Что она скажет? |