Книга Внучка берендеева. Второй семестр, страница 106 – Екатерина Насута

Могли меня проклясть?

Подвинула я зеркальце, с Киреевой легкое руки – чтоб икалось ему не переставаючи – объявившееся. Глянула с прищуром.

Нет, ничего-то не переменилося.

Вона, стою я. Лицо широкое и пляскатое.

Кожа темна.

На носу веснушки проявилися, каковые есть прямое свидетельство низкое моей натуры. Бровь густа. Румянец красен.

Ужас.

— На рученьки свои глянь, – продолжил Хозяин причитания.

Глянула.

Широкие ладони. Короткие пальцы. И ногти, будто обскубанные. А их пилить надобно, чтоб ровнехонькими были. И еще тоненькими палочками править, а сверху зельем особым мазать для блеску.

— В мозолях все…

Есть такое дело.

Куда ж без мозолей? Нынешние-то старые. Вот эти – от косы… и от серпа, помнится, в позапрошлым годе серп новый справила. Так пока пообвыклася, вся шкура слезла.

— Кожа темная, грубая… разве ж боярыне…

— Погоди, – что-то мне нынешняя эта беседа не по нраву пришлася. – Какая я боярыня?

— А разве нет? – Хозяин подбоченился, и борода его, не иначе как с душевного сильного волнения, кучерявиться пошла. – Поглянь на себя. Статна, пригожа! Всем боярыня… только науками себя сушит. Тебе, Зосенька, не о науках думать надобно. Оно на кой бабе наука?

Что-то прежде он иное говорил.

— А о чем мне думать надобно? – Я пальцы скрестила.

Ох, не мой это дом, а значится, не могу я Хозяину приказать, чтоб прямо говорил.

— Как о чем? Как это о чем?! – засуетился он и, ватрушку схвативши, за щеку ее сунул.

Борода и вовсе короткою сделалась, пошла зеленью плесневелой.

— О детях!

— У меня нет детей.

И на месте-то не стоит – пританцовывает…

— Так в том и беда! Когда у бабы детей нет, ей всяческая дурь в голову лезет! Замуж бы тебе, Зославушка, и своим домом зажить. Подумай, до чего славно было бы! Разве ж это девичье дело на поле кажный день корячится? А еще убьют ненароком…

— Замуж?

— Как есть замуж, – закивал Хозяин и пирожок проглотил, не жуя. Верно, рвались из него иные слова, да не посмел промолвить, истинно хозяйский приказ нарушая.

— И за кого?

— Как за кого? За азарина твоего! Всем Кирей хорош. Красив? Красив, – сам себе ответил Хозяин, выдирая из бороды волосок.

Ох, неладное творится… чтоб Хозяин самолично себя главного украшения лишал?

Противно его натуре то, что говорит.

А не сказать – не смеет.

Мне бы отпустить, ан нет, молчу.

Слухаю.

— Богат… дом поставит. Не дом – палаты каменные. Будешь жить в них хозяйкою… спать на перинах пуховых… на постелях шелковых… есть на золоте-серебре…

Что-то где-то я уже слышала такое.

— Не придется больше на зорьке просыпаться. Мозоли с рученек сойдут… кожа побелеет… как выпарят тебя в баньке, разотрут маслами заморскими, вычешут волосы гребнями из рогов индрик-зверя… станешь раскрасавицей, куда там Велимире…

— Спасибо за заботу, – поклонилась я Хозяину. – Что еще тебе сказать велено?

Вздохнул он тяжко и в бороду высморкался, взгляд отвел. От хоть нечисть, а все одно совестливая, более совестливая, чем иные люди.

— Велено… что, если не захочешь ты своею волею из Акадэмии уйти, то…

— Говори уж.

— …для здоровья учеба зело вредна… волос полезет… слабость случится… и все одно уйдешь, поелику болезным туточки делать нечего.

Это Хозяин уже шепотом промолвил.

А бороду свою и вовсе дергал, что бабка Пеструхино вымя. Правда, с Пеструхи хоть молока было, а тут – спрашивай иль нет, не скажет, по чьему слову он сию беседу затеял.