Книга Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки, страница 43 – Лена Харт

Она прикасается к шершавым стенам, ее взгляд теплеет. Проводит пальцами по пыльному камину, и я, вместо того чтобы брезгливо отстраниться, беру ее руку в свою. Ее кожа нежная и теплая. Большим пальцем аккуратно стираю пыль с ее кончиков, не спеша отпускать ее ладонь. Она резко выдыхает, но руку не отнимает.

Эдуард, сохраняя тактичность, молча выходит из главной спальни, оставляя нас наедине. Марьям стоит у открытых балконных дверей, повернувшись ко мне спиной. Солнечный свет нежно играет в ее волосах, словно вплетая в них золотистые нити, создавая вокруг головы мягкий ореол.

Подхожу ближе, стараясь не производить ни звука, пока между нами не остается лишь несколько сантиметров. Тепло, исходящее от ее тела, пробивается сквозь легкую ткань, а тонкий аромат яблочного шампуня переплетается с естественным запахом ее кожи, обостряя мои чувства, словно глоток крепкого, обжигающего эспрессо.

Наклоняюсь к самому уху. Мое дыхание шевелит тонкий локон на ее изящной шее.

— Здесь отличная звукоизоляция, Марьям, — мой голос опускается до грудного хрипа. — Полезный плюс, как думаешь?

Она крупно вздрагивает. По нежной коже пробегает россыпь мурашек. Я почти касаюсь губами тонкой, пульсирующей жилки на ее шее, когда звенящая трель моего телефона взрывает пространство. Мать. Момент безнадежно упущен.

Но когда мы спускаемся на кухню, и она, забыв обо всем, начинает вполголоса мечтать о качелях для Артура и столике для рисования Амины, я понимаю, что пропал.

Я больше не вижу в ней просто ассистентку. Передо мной стоит женщина, которая наполняет этот дом теплом и уютом, словно он всегда был её. Я представляю, как она смеётся где-то на террасе, как дети резвятся в саду, и, к своему ужасу, начинаю видеть в этом всем себя, рядом с ней. Все мои тщательно выстроенные планы по "осторожному сближению" рушатся в одно мгновение, потому что теперь я хочу лишь одного, чтобы она осталась здесь.

— Берем, — говорю хрипло.

На обратном пути мы молчим. Мы поднимаемся на лифте к моему пентхаусу. Как только зеркальные двери закрываются, терпение Марьям иссякает.

— Вы что себе позволяете? — шипит она, разворачиваясь ко мне. Ее глаза мечут молнии. — Какая «жена»? Какая «дорогая»? Вы переходите все границы, Мурад Расулович! Я ваш ассистент, а не участница вашего театра одного актера!

Она яростно тычет в меня пальцем, притесняя меня к стене лифта. Перехватываю ее руку, сжимая тонкое запястье. Делаю шаг ей навстречу, потом еще один. Кабина лифта становится донельзя тесной. Двери открываются и я напираю на неё, вытесняя из кабины лифта.

— Не тычь в меня пальцем, Марьям, — мой голос становится низким и опасным. Притягиваю ее руку к своим губам. — Если только не хочешь, чтобы я нашел ему совсем другое применение.

Ее дыхание сбивается. Отпускаю ее руку и вжимаю ее в стену у двери в пентхаус, нависая сверху.

— И что, если я не хочу, чтобы ты была просто ассистентом? — спрашиваю тихо.

Ее гнев постепенно угасает, и она замирает, словно не решаясь сделать следующий шаг. Грудь тяжело вздымается, а в широко раскрытых глазах отражается смесь ярости, растерянности и едва заметной тени любопытства. Она кладет руки мне на грудь, словно намереваясь оттолкнуть, но вместо этого ее пальцы крепче впиваются в ткань моего пиджака, словно ищут опору.