Книга Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки, страница 16 – Лена Харт

Она ловит мой изучающий взгляд, и её щёки заливает краска.

— Мне немного не по размеру, — смущённо произносит она, одёргивая край футболки.

— Нормально, — выдавливаю, чувствуя, как пересохло во рту.

Отчаянно приказываю себе не смотреть на её ноги. Приказ проигнорирован.

— Я лягу в гостиной на диване, — говорит она, быстро проскальзывая мимо.

Инстинктивно протягиваю руку, чтобы её остановить. Сам не знаю зачем. Она замирает, смотрит на мою ладонь, зависшую в воздухе. Я неловко сжимаю пальцы и засовываю руку в карман.

— Тебе точно будет удобно на диване?

— Удобнее, чем в такси в час ночи, — в её голосе проскальзывает тень улыбки. — Не переживай, Хаджиев, я не включу это в счёт за сверхурочные.

Уголок моего рта против воли дёргается вверх.

— Спокойной ночи, Марьям.

— Спокойной ночи.

Ухожу в свою спальню, в свою огромную, холодную кровать. Сон не приходит. Я лежу и вслушиваюсь в новую тишину моего дома. Теперь в ней есть дыхание трёх других людей.

Двадцать три сорок семь.

Резкий, пронзительный детский крик разрывает ночную тишь.

Я срываюсь с кровати одним движением. В голове вспыхивает одно слово: «Он». Угроза. Тимур. В два прыжка я оказываюсь в коридоре, готовый свернуть шею любому, кто посмел нарушить границы моего дома.

Влетаю в гостевую. Амина сидит на своём матрасе, её маленькое тело сотрясается от беззвучных рыданий.

— Мама! Мамочка!

Марьям уже рядом. Она сидит на полу в моей футболке и шортах, крепко обнимает девочку, прижимает её к себе.

— Тише, моя хорошая, тише. Это просто плохой сон. Я здесь.

А я стою на пороге, как истукан. Адреналин схлынул, оставив после себя пустоту и острое чувство собственной бесполезности. Я боец, я защитник. Но что, чёрт возьми, делать с детскими кошмарами? Этому не учат на тренировках по вольной борьбе.

Амина не унимается, всхлипывает, зовёт маму.

И тогда Марьям начинает петь, тихо, почти шёпотом, выводя простую тягучую мелодию, от которой что-то болезненно сжимается в груди.

Я застываю на месте, потому что узнаю эту песню.

Она поёт на осетинском.

«А-ло-лай, бæлони, нана дин æй зари...»

Колыбельная. Та самая, которую пела мне бабушка, когда я был маленьким, когда разбивал коленки или боялся грозы. Мелодия из того далёкого детства, которое я похоронил под тоннами цинизма и деловых костюмов.

Марьям. Русская девушка. Поёт моим детям колыбельную моего народа.

Что-то внутри меня с оглушительным треском ломается. Стена, которую я возводил годами. Броня, которую считал непробиваемой.

Она наклоняется, поправляя одеяло Амине, и мой взгляд против воли цепляется за плавный изгиб её спины под свободной футболкой, за то, как шорты обтягивают округлость её бёдер. Я мысленно даю себе подзатыльник. Не время. Не место. Но тело реагирует раньше, чем мозг успевает сформулировать запрет.

Она гладит Амину по волосам, её голос убаюкивает, успокаивает. Девочка постепенно затихает. Марьям ложится рядом с ней прямо на матрас, не выпуская из объятий.

Тихо, на цыпочках, выхожу из комнаты, прикрывая дверь. Иду к себе, но не ложусь. Сажусь на край кровати, обхватив голову руками.

В груди становится тесно от непривычного чувства, одновременно тёплого и пугающего, которое не имеет ничего общего с простым влечением или похотью. Что-то гораздо более глубокое, чему я даже не могу подобрать названия.