Книга Бывшие. Мой сводный грех, страница 22 – Tommy Glub

А потом все закончилось. Неправильно. Больно. Так, как не должно было.

— Тебе удобно? — спрашиваю.

— Да.

Врет. Ей неудобно. Ей страшно. Ей хочется сбежать — я чувствую это каждой клеткой.

Но бежать некуда.

Время тянется. Она постепенно расслабляется — или просто устает держать спину прямой. Ее плечи опускаются. Дыхание становится ровнее. Пальцы на моей шее — мягче.

Но расстояние между нами остается. Она следит за этим. Контролирует каждый миллиметр.

Я не двигаюсь. Не давлю. Просто сижу, чувствуя ее вес на своих ногах. Ее тепло. Ее присутствие.

Этого много.

Этого мало.

Проходит еще какое-то время.

— Саша, — говорит она вдруг. Тихо. Почти шепотом.

— М?

— Зачем ты вернулся?

Вопрос висит в темноте между нами. Тяжелый. Неизбежный.

— Работа, — отвечаю. — Папа предложил.

— Неправда.

— А ты знаешь правду?

Молчание.

Нет. Она не знает. Она догадывается, но не знает.

И я не скажу. Не здесь. Не так.

— Андрей хороший, — говорит она. — Он хороший человек.

— Я знаю.

— Он любит меня.

— Я знаю.

— Тогда почему…

Голос обрывается. Она не заканчивает предложение, но мы оба знаем, что она хотела спросить.

Почему ты смотришь на меня так? Почему я чувствую твой взгляд сквозь всю комнату? Почему мне так сложно дышать, когда ты рядом?

Почему — после всего — я сижу на твоих коленях в темноте и не могу заставить себя уйти?

— Ася.

Моя рука поднимается. Медленно. Осторожно. В темноте нахожу ее лицо. Касаюсь скулы кончиками пальцев.

Она вздрагивает. Но не отстраняется.

— Не надо, — шепчет.

— Я знаю.

Но не убираю руку. Веду пальцами по ее щеке. По линии челюсти. Легко, едва касаясь. Как слепой, читающий шрифтом Брайля.

Ее лицо. Я помню его. Каждую линию, каждый изгиб. Но сейчас, в темноте, оно ощущается иначе. Новее. Острее.

Три года изменили ее. Или изменили меня. Или нас обоих.

Ее дыхание сбивается. Пальцы на моей шее сжимаются сильнее.

— Саша… — голос надломленный, хриплый. — Это плохая идея.

— Ужасная.

Моя рука скользит ниже. Шея. Ключица. Край воротника.

— У меня есть Андрей.

— Я помню.

— Я не могу…

— Тогда скажи мне прекратить.

Молчание. Она не говорит. Не отодвигается. Не убирает руки с моей шеи.

Я приближаюсь.

Медленно. Давая ей время. Давая шанс остановить это, оттолкнуть меня, сказать «нет». Но она молчит.

Нахожу ее губы в темноте. Сначала — кончиками пальцев. Очерчиваю контур. Мягкие. Приоткрытые. Дрожащие.

А потом — своими.

Первое касание — легкое, почти невесомое. Вопрос, а не утверждение. Можно? Ты уверена? Мы правда делаем это?

Она замирает.

Секунда. Две. Три.

И тогда ее губы отвечают.

Мир взрывается.

Она целует меня — жадно, отчаянно, как будто три года голодала. Ее пальцы впиваются в мои волосы, притягивая ближе. Ближе. Еще ближе.

Исчезает расстояние, которое она так тщательно сохраняла. Ее тело прижимается к моему — грудь к груди, бедро к бедру. Никакого пространства между нами. Никакого воздуха.

Только она.

Мои руки находят ее талию. Скользят по спине. Притягивают к себе — плотнее, теснее. Она издает звук — что-то среднее между стоном и всхлипом, — и этот звук проходит сквозь меня, как электрический разряд.

Три года.

Три года я помнил вкус ее губ. Думал, что преувеличиваю. Что память искажает. Что не могло быть так хорошо…

Она целуется так же, как раньше — отдаваясь полностью, без остатка. Без оглядки. Без мыслей о последствиях.