Книга Бывшие. Мой сводный грех, страница 24 – Tommy Glub

Он знает меня. Помнит. Его руки помнят, где касаться, как касаться, с какой силой…

Стон вырывается сам — я не успеваю его удержать. В темноте он звучит громко, откровенно, бесстыдно.

Мне все равно.

— Саша…

Моя блузка. Его пальцы на пуговицах. Одна. Вторая. Неторопливо. Мучительно медленно.

Я накрываю его руку своей. Он замирает.

— Не останавливайся, — шепчу.

Третья пуговица.

Прохладный воздух лифта касается кожи — и тут же его губы. Ключица. Ямка между ключицами. Ниже…

Я запрокидываю голову. Мои пальцы — в его волосах, на его плечах, на его спине под задравшейся рубашкой. Горячая кожа. Мышцы под ладонями.

Три года.

Три года я убеждала себя, что это прошло. Что я вылечилась. Что можно любить по-другому — спокойно, ровно, без этого безумия.

Какая же я была дура.

Его рот находит мой. Язык — глубоко, требовательно. Я отвечаю с той же жадностью, с тем же отчаянием. Кусаю его нижнюю губу — несильно, но ощутимо. Он издает звук — низкий, утробный, — и этот звук проходит сквозь меня волной.

Его руки на моих бедрах. Сжимают. Притягивают ближе. Еще ближе. Я двигаюсь навстречу — инстинктивно, неосознанно. Юбка задралась. Его пальцы на голой коже — там, где заканчиваются чулки.

— Господи, — выдыхает он в мои губы. — Ася…

Мое имя в его голосе звучит как молитва. Как проклятие. Как признание во всем, что мы так старательно не говорим друг другу.

Я тяну его рубашку вверх. Он помогает — одним движением через голову. Мои ладони на его груди. Я не вижу, но помню. Широкие плечи. Твердый пресс. Шрам под ребрами — откуда-то из детства, он рассказывал, я забыла…

Провожу пальцами по шраму. Он вздрагивает.

— Помнишь, — говорит. Не вопрос. Утверждение.

— Все помню.

Все. Каждую ночь. Каждое утро. Каждое «люблю», сказанное и несказанное.

Каждый день этих трех проклятых лет.

Звонок прорезает темноту — резкий, громкий, безжалостный. Мой телефон. Где-то на полу, куда я его уронила.

Экран вспыхивает, выхватывая из темноты прямоугольник света.

«Андрей».

Имя на экране. Его лицо на фото. Улыбается. Добрый. Родной.

Мир возвращается. Реальность бьет под дых.

Телефон звонит. Звонит. Звонит.

Я смотрю на экран. Саша — тоже. Его лицо в отсветах экрана — напряженное, неподвижное.

— Ты ответишь? — спрашивает. Голос ровный. Слишком ровный.

Телефон звонит.

Я должна ответить. Должна.

Андрей волнуется. Наверное, уже знает, что лифт застрял. Ищет способ помочь. Он всегда так делает — решает проблемы, заботится, защищает.

Телефон звонит.

Я не двигаюсь. Я смотрю на экран — и не двигаюсь.

Звонок обрывается. Экран гаснет.

Темнота снова смыкается вокруг нас.

Тишина.

— Ася… — начинает Саша.

Я целую его.

Заглушаю слова, мысли, совесть — все. Целую так, будто это последний раз. Будто через секунду мир рухнет, и ничего не останется, кроме этого момента.

Телефон снова оживает. Вибрация на полу — настойчивая, требовательная.

Не смотрю.

Саша отстраняется на секунду:

— Может, важное…

— Неважно, — перебиваю. — Ничего не важно.

Притягиваю его обратно.

Пусть звонит. Пусть весь мир звонит, стучит, ломится в двери.

Мы горим. И я не хочу, чтобы нас тушили.

Его руки — везде. На моей спине, на моей талии, в моих волосах. Он целует меня — губы, шею, плечо. Сдвигает бретельку лифчика. Я чувствую его дыхание на своей коже — горячее, рваное.