Онлайн книга «С Новым годом!»
|
Захотел Трескун дочь к себе навсегда привязать, чтоб не сбежала она к материному солнцу. И подарил он ей, в насмешку ли, в утешенье, деревеньку нашу. Сделал её Хранительницей Огня Живого. А огонь-то тот был не простой, милок, — последняя искорка из сердца самой Лёды, им пленённой. Он и грел, и светил, и от лютого отца Снежу оберегал — пока его самого берегли. И люди те, прапращуры наши, сперва почитали Снежу. Несли кто мёду, кто зерна. И сердце-то застывшее у неё понемногу оттаивать стало...» Тут, согласно пометке, старуха Матрёна надолго замолкала, и Антон, перебегая глазами от строчки к строчке, почти слышал, каким печальным становился её голос. «Да только, видно, род людской во все времена неблагодарен. Привыкли к теплу, как к своему исподнему, брезговать стали. Забыли, чьей милостью оно им даётся. Перестали почитать, забыли дорогу к её дому. А потом... а потом и вовсе языками лопотать начали. Не по добру, а по злобе сердечной. «Глянь-ка, студоба какая идёт, позорница без роду без племени! — кривились бабы-завистницы, которым красота её чистая белый свет застила. — От Мороза-то Трескуна пригретая!» «И впрямь, остудиха, — подхватывали бездельные мужики, зная, что ничего им от её красы вовек не перепадёт. — Глянет глазом стылым — все дела наперекосяк пойдут! Студит-стыдит нас, чистых-то, своим пригулянным видом». «Не подходи к ней, дитятко, застудит, стыд свой срам тебе передаст!» — пугали детей бабки, к старости разум потерявшие. И пошло-поехало. Имя данное, материнское, Снежа, как ветром сдуло. А позорное — Стужа — прилипло намертво, как в мороз бельё сырое к веревке. Не от мороза, милок, стужа-то, слышь, не от мороза! А от слова «студить». Стыдить! Сделали её живым укором, воплощением стыда своего чёрного. Всякий, на неё глядючи, свой грех какой припоминал, да на неё же свой стыд и сваливал. Удобно ведь! А в самую долгую ночь, когда сила Трескуна над очагом её нависла, случилась беда. Побежала она, наша Снежа, к людям, стучится: «Люди добрые, подайте огонька живого, очаг мой гаснет!» А ей из-за двери: «Иди ты, Стужа! Не нами тебе стыд твой настужен, не нам его и отогревать!» И ни в одном доме дверь не открыли. Стояла она, бедная, на пороге, а в ушах у неё только и звенело: «Стужа! Стужа!» От того стыда людского, леденючего, да от горя невыносимого — сердце её и впрямь в кусок льда превратилось. Стала она тем, кем её нарекли. Стужей. И холод, что от неё пошёл, — это тот самый стыд стылый, что люди на неё возложили, обратно им и вернулся. Не она их морозила. Они сами себя выморозили, свою же душу застудили! А вот потом, как Трескун в деревню ворвался, да все дома, окромя одного-двух, насмерть выстудил за обиду, дочери своей причинённую, тогда опомнились, да поздно было! Долго в тех домах постылых никто не селился, да потом пришлые люди осмелились, отогрели деревню, новых людей привели — а старожилы выжившие всех наперёд научили огнём делиться. Никому нельзя отказывать в угольке-то, выучили урок накрепко, по сю пору помнят...» Антон откинулся на спинку стула, и по спине у него пробежали мурашки. Он смотрел на ровные строчки расшифровки, но слышал за ними хриплый, уставший голос старухи из несуществующей уже деревни. Теперь он понял всё. Ритуал «Утешения Стужи» был не просто красивым обрядом, данью памяти. Это была попытка потомков тех людей искупить вину своих предков. Они зажигали огонь Лёды, пытаясь вернуть его оскорблённой дочери богини... |