Книга С Новым годом!, страница 40 – Юлия Зубарева, Ирина Валерина

Пока он читал, наступила ночь. В окнах городских домов один за другим вспыхнули трепещущие язычки огня живого, танцующие на фитилях свечей. Это было красиво и символично, однако Антон теперь видел в этом обряде не просто традицию, хотя бы на миг, но объединяющую горожан против лютого мороза. Он видел, как Стужа, невидимая для других, бредёт по улицам, останавливаясь у каждого окна, протягивает руку к свече, и пламя дрожит, пытаясь укрыться от холодных касаний. Антон понимал, что Стужа не хотела гасить огонь — она всего лишь пыталась согреть свои ледяные пальцы, но стыль людского отвержения в её сердце была сильнее.

Он больше не мог оставаться в стороне. Отыскав старинный медный подсвечник, зажёг толстую восковую свечу и вышел на пустынную, выметенную ледяным ветром улицу.

Антон отважно пошёл навстречу метели, туда, где холод был самым лютым. И, войдя в снежную круговерть, он увидел её: не мифическое чудовище, а до оторопи прекрасное создание с лицом, высеченным из прозрачного льда, и серебристыми, до земли волосами, укрывающими её плотным плащом. В её серых глазах стояла вечная, бездонная ночь забытых богов. И вовсе не старухой она была, люди и тут всё переврали...

— Снежа, дочь Лёды... — тихо позвал Антон, поднимая свечу. Маленькое пламя заплясало на ветру, словно пытаясь согреться.

Ветер стих. Стужа замерла, и по её ледяным чертам скользнула тень удивления.

— Я слышал предание, — продолжил Антон. Его уже била крупная дрожь, каждое слово вырывалось изо рта клубом пара и мгновенно замерзало в воздухе маленьким кристалликом. — Я знаю о Морозе-Трескуне. Знаю об Огненном Очаге. Знаю, что тебе не открыли двери. Прости их. Прости нас... Мне... нам стыдно. Этот огонь... он для тебя. Чтобы имя твоё чистое вернуть, Снежа.

Он сделал шаг вперёд, укрывая от ветра ладонью дрожащий огонёк свечи.

Стужа медленно протянула ледяную руку. Её пальцы коснулись пламени.

Раздался тихий, похожий на звон хрусталя, звук. Но пламя не погасло. Оно на мгновение обвило её пальцы живым золотым светом, и Антону показалось, что он видит не лёд, а бледную кожу, и сквозь неё — слабый отсвет оживающей крови. На её лице, искажённом вековой мукой, на миг проступило выражение бесконечного облегчения и такой щемящей тоски, что у Антона сжалось сердце. Из ледяных глаз скатилась слеза и, замерзая на лету, упала на снег крошечным жемчужным осколком.

В это мгновение, в этот миг между болью и покоем, её душа вспомнила, что она жива.

Потом Стужа отдёрнула руку. Лёд снова сомкнулся, но что-то уже начало меняться. Свист ветра стал стихать, а лютый мороз отступил, сменившись терпимым холодом.

С той ночи зимы в городе стали заметно мягче. А узоры на окнах... они тоже изменились. Теперь это уже не просто абстрактные завитки: присмотревшись, можно было разглядеть тонкие, изящные снежинки невиданной красоты — будто кто-то пытался вывести на стекле своё настоящее, чистое, давно забытое имя.

Антон понял, что нельзя отменить прошлое. Но можно, помня о нём, зажечь огонь искупления — огонь, который не столько греет, сколько подсвечивает истину, способную растопить лёд, рождённый когда-то людским невежеством.

В нашей бригаде работал один электрик — Леонидом мама назвала, а мы звали просто Лёня. Парень — что надо: рукастый, толковый, с работой любой управлялся быстрее ветра. Только уж чересчур бесстрашный, до безрассудства. Вот и вышло так, что именно это его качество однажды его и подвело — или, может, наоборот, выручило, открыв в нём талант необычный. Кто их, эти высшие силы, разберёт...