Книга С Новым годом!, страница 38 – Юлия Зубарева, Ирина Валерина

В этом городе, зажатом в кольцо хвойных лесов, зима была настолько суровой, что её издревле представляли живым существом по имени Стужа. Никто её, понятно, не видел, но старожилы рассказывали страшные истории про седую старуху в рваных заснеженных одеждах, чье дыхание вымораживало душу. В самую долгую ночь в году, когда тени становились гуще чёрной смолы, а луна застывала на небе мёртвым диском, она выходила из чащи, подходила к городу и с тоской смотрела на огни в окнах — и в ответ на её стылые вздохи стёкла покрывались паутиной трещин, а река стонала, сжимаемая ледяными тисками.

В прежние времена люди знали: чтобы пережить её визит, нужно зажечь живой огонь — потрескивающий на смолистых дровах в камине или танцующий на фитиле свечи. Они передавали огонь из рук в руки, от дома к дому, создавая тёплое заклинание против злых чар холода. Считалось, что делясь огнём, они тем самым согревают злую старуху, чтобы та не свирепствовала. Ритуал назывался «Утешение Стужи». Но и потом, когда в каждом доме появился яркий электрический свет, люди продолжили поддерживать эту давнюю традицию, находя её красивой и символичной. Но они не знали ни истинной цели этого ритуала, ни причины, по которой он возник.

Эту тайну хранила городская библиотека. В её хранилище, среди шкафов, набитых старыми книгами и пылью эпох, трудился Антон, худой и тихий хранитель. Он был одержим прошлым, как другие — будущим.

Сегодня, накануне ежегодного ритуала, он разбирал старый фонд и нашёл картонную папку с пометкой «Экспедиция 1953 года. Фольклорный сборник». Внутри лежали потрёпанные расшифровки интервью с последними жителями исчезнувших деревень. Один текст, подписанный «Матрёна Белая, 94 года, дер. Чертово-Болотово», сразу привлёк его внимание. Эта деревня со странным и более чем двусмысленным названием не раз упоминалась в различных этнографических публикациях прежних лет. Сухая, пожелтевшая от времени бумага источала странный запах, напоминающий дым от русской печи.

Расшифровка была испещрена пометками [неразб.] и [пауза, вздох], но Антон как-то сразу втянулся, увлечённый необычностью изложения.

«Эх, милок, ты про Стужу-то нашу расспрашивашь... Говорят нонче, зима, мол, стылая пришла. А зима, она, милок, как полушубок — сверху холодная, а под ней земля-матушка дышит, тепло хранит. А Стужа... Стужа — то душа зимы. Обиженная душа.

Было это, бают, во времена оно, когда леса были дремучее, а небо к земле поближе. Жили тут не наши-то нонешние, хрещёные люди, а Старшие, сильные. Была у них девица-богиня, Лёда звали. Праправнучка Ярилы Солнечного. Куда ступит — травушка шелковая ковром стелется, где дыхнёт — цветы распускаются. Жива в ней сильная была, звонкая, как первая капель.

Да на беду воззрился на неё зенками стылыми Мороз-Трескун, дух зимний, старый да могучий. Захотел он ту радость себе забрать, красоту во льду заковать. Силушкой своей одолел, уволок в чертоги ледяные. И от той нелюбви вынужденной вскорости дитя родилось. Дочка.

И назвала её мать, умираючи, именем чистым — Снежа. «Будь, — прошептала, — холодной, как отец твой, но чистой, как снег первый, нетронутый».

И была та девочка — ни в мать, ни в отца. От матери — лик прекрасный, что твоя заря утренняя. А от отца — душа холодная, прозрачная, словно сосулька. И взгляд — печальный-препечальный, до самого донышка души чужие прозревающий. А печаль такая-то и не диво, когда родилась она во всём промеж, с родителей начинаючи. Ни богиня, ни дева человечья, ни яри жгучей дочь, ни хлада стылого наследница. Вот и рвалося её сердечко промеж двух миров, из холода к свету белому влеклося.