Книга Серебряная Элита, страница 207 – Дани Франсис

— Два года назад здесь был шрам. Размером с крышку от бутылки, – вдруг он прыскает. – Вид был такой, как будто у меня два соска.

Я невольно улыбаюсь:

— И ты попросил Эллиса убрать «второй сосок»?

— Да.

— А откуда у тебя был шрам?

— Брат попал в меня стрелой.

У меня отвисает челюсть.

— Что?! Который брат?

— А как ты думаешь?

— Ты прав, дурацкий вопрос. Разумеется, Роу. А как это случилось?

— Пару лет назад отправились на охоту. Мне было двадцать, ему шестнадцать. Генерал хотел, чтобы мы пообщались и сошлись потеснее. Может быть, Роу нажаловался, что я с ним не лажу. В общем, мы отправились в лес с парой арбалетов, разделились, чтобы выследить оленя, – и что же ты думаешь? Упс! Он принял меня за белого койота. И случайно подстрелил.

— Случайно?

— Так он говорит. А правда или нет – с Роу не угадаешь. Вряд ли он так меня ненавидит, чтобы убивать, но…

— Он тебе завидует.

— И всегда завидовал. Мой отец… Знаешь, он боготворит мать. К матери Роу он никогда так не относился. Позаботился о ней, когда она забеременела, но в остальном ему было на нее плевать. Меррик Редден любил, любит и будет любить только одну женщину. И это Винесса.

В первый раз я слышу из уст Кросса имя его матери.

— Какое красивое имя! – Поколебавшись, я спрашиваю: – Почему она никогда не появляется на людях?

— Отец не хочет выставлять ее на обозрение. Как и нас.

Я киваю. В самом деле, на всех выступлениях, которые мы смотрим по телевидению, генерал один. Кажется, даже его фотографий с женой и детьми я никогда не видела. Помню, один раз в День Освобождения Винесса стояла вместе с ним на балконе Капитолия и любовалась фейерверком, но, не считая этого случая, свою семью генерал предпочитает держать подальше от чужих глаз.

— Он нас бережет. Боится покушений. Но, как видишь, в моем случае это не помогло.

— Да уж, тебя подстрелил в лесу собственный братец-психопат!

Кросс прыскает:

— Точно! И этот шрам служил мне напоминанием, что брату нельзя доверять. Обоим братьям, коль уж на то пошло.

— Трэвис тоже в тебя стрелял?

Он вяло улыбается:

— Вроде того. Так или иначе, теперь шрама больше нет, я не вижу его в зеркале каждое утро… и я об этом забыл.

— А когда Роу хладнокровно пристрелил другого курсанта, это не оживило твою память?

— Нет. И хватит язвить.

— Извини.

— Просто хочу сказать: ты сегодня заставила меня задуматься. Может быть, в самом деле не стоит уничтожать шрамы. Они нужны нам, чтобы помнить.

Я вдруг понимаю, что по-прежнему стою, положив руки ему на грудь. И не могу оторваться. Вместо этого поглаживаю соски, и Кросс издает что-то вроде довольного мурлыканья.

— Если не перестанешь меня трогать… – предупреждает он.

— Что тогда? – лукаво улыбаюсь я. – Что ты сделаешь?

Глаза у него вспыхивают.

— Я хотел еще кое-что сказать.

— Надо же, каким ты стал разговорчивым!

— Похоже, ты разбудила во мне оратора.

Он ловит мою руку и, прижав ее к своей груди, тянет к другому соску, против сердца. Я чувствую, как сердце Кросса стучит под моей ладонью.

— Он не уродлив, – говорит он. – Ты сказала сегодня: ты знаешь, что твой ожог выглядит уродливо. Вовсе нет.

Он мягко подталкивает меня в спальню. За спиной – кровать, опускаюсь на край – и вдруг Кросс, оказавшись передо мной на коленях, уже стягивает с меня свободные домашние штаны.