Книга Серебряная Элита, страница 206 – Дани Франсис

Паника уже мутит края моего сознания. Нужно объяснение, срочно, любое объяснение, почему я не хочу!

— При всем уважении, предпочту этого не делать, – говорю я наконец нетвердым голосом, хоть и изо всех сил стараюсь держаться спокойно. Горло сжимается так, что не сглотнуть. – Не хочу делать вид, что со мной в детстве не произошел несчастный случай.

— Что значит «делать вид»? Я вас исцелю, – возражает Эллис.

— Нет, вы сотрете часть меня.

Наконец-то! Вижу выход. И голос перестает дрожать. Я снова говорю спокойно и уверенно.

— Знаю, эти шрамы уродливы, но они теперь часть меня. Они напоминают о том, через что я прошла, что мне пришлось перенести. Все мои шрамы, не только этот ожог, – это воспоминания, – я указываю на едва заметный белый шрам слева от ключицы. – Как этот. Его я получила, когда один мерзкий мальчишка по имени Оден толкнул меня в терновый куст. Я пыталась оттуда выбраться, и терновый шип пропорол мне рубашку и выдрал клок мяса. Позже, уже в старших классах, Оден как-то раз пригласил меня на свидание – к тому времени я уже забыла, каким гаденышем он был в детстве. Но однажды, взглянув на себя в зеркало, заметила этот шрам, и он напомнил мне, что Одену нельзя доверять.

История про терновый куст – правда, все остальное – вранье. Чтобы отказать Одену, смотреть на старый шрам мне не требовалось. Но история вышла убедительная.

Я опускаю глаза на бедро, где бугрятся ожоги – рельефная карта моего прошлого.

— Это часть меня, – повторяю я. – Без них я не смогу ощущать себя собой. Так что, пожалуйста, уберите руки.

Затаив дыхание, мысленно молю, чтобы они увидели мою искренность, чтобы приняли отчаяние за убежденность.

Наконец Эллис кивает.

— Как пожелаете, рядовая, – говорит он и подзывает к себе следующего солдата, а я едва не лишаюсь чувств от облегчения.

_______

Позже в тот же вечер ко мне стучится Кросс. Сегодня ночь поединков, но после борьбы за спасение ожога, оставленного на мне дядей Джимом, я что-то расклеилась и решила остаться дома. Большую часть вечера предавалась воспоминаниям. О трех годах, проведенных во тьме. И двенадцати годах на ранчо. Как же мне плохо, черт, как плохо без него!

Кросс входит ко мне в квартиру, взъерошенный, с бутылкой крепкого сидра. Не слишком твердо стоит на ногах.

— Ты что, напился? – с улыбкой спрашиваю я.

— Н-нет, мне просто хорошо.

— Значит, да.

Он смеется. Слишком уж мне нравится его смех.

— Весь день сегодня думал о тебе, – говорит он, поставив бутылку на стол. – После медосмотра.

А дальше вижу, как он стягивает белую футболку. Бросает ее на кресло, где я люблю свернуться клубочком и почитать на ночь.

— А у тебя есть причина излагать мне свои мысли полуголым?

Кросс расплывается в улыбке, на щеке ясно обозначается ямочка. Какой же он сексуальный, когда улыбается! Сразу выглядит намного моложе. Обычное скептически-насмешливое выражение прибавляет ему возраст, но, когда он мне улыбается, сразу вспоминаю, что ему всего двадцать два.

— Дай руку, – говорит он.

Я, не споря, вкладываю ладонь в его ладонь. Моя рука в его руке кажется совсем крохотной, он ласково поглаживает ее своими длинными пальцами. Потом прижимает мою ладонь к своему правому соску, водит моей рукой вверх-вниз.

— Я должна что-то почувствовать?