Книга Сердце стража и игла судьбы, страница 28 – Надежда Паршуткина

— Котенок… — он на мгновение задумался, и в его глазах мелькнула какая-то далекая тень. — Да, у меня тут, в замке, когда-то жил один подобный комок нахальства и любопытства. Пока не решил, что в лесу, за стенами, ему будет интереснее. Иногда, впрочем, наведывается, требует угощение. Наглец.

Мы просидели там, кажется, целую вечность, пока солнце не начало клониться к вершинам деревьев, отливая длинные шелковистые уши зайцам в нежное розовое золото. В тот день он не был Кощеем Бессмертным, не был грозным Стражем Порога. Он был просто Казимиром. Усталым, немного грустным, но нашедшим минутку покоя. И я подумала, что, возможно, это путешествие в спрятанный мир — самое большое и настоящее волшебство, которое он мне когда-либо показывал.

Иван

Путь к морю растянулся на долгие, изматывающие недели. Каждый день мой отряд таял, как весенний снег под гнилым солнцем. Ночные дезертиры, уносившие с собой оружие и последние крохи провианта. Болезни, выкашивавшие самых слабых. И самое страшное — сомнения, разъедавшие души даже бывалых воинов, как ржавчина железо. Когда мы наконец выбрались на каменистый, продуваемый всеми ветрами берег, нас оставалась жалкая горстка — десять человек, включая меня и Семена. Десять теней от той гордой дружины, что выезжала из Солнечного Града.

И перед нами расстилалось оно. Бескрайнее, свинцово-серое, неумолимое. Его холодное дыхание било в лицо, а рокот прибоя звучал как насмешка. Пустота сжала мне горло ледяной рукой. Остров Буян. Слова Бабы Яги звенели в ушах, но были бесполезны, как карта, нарисованная на воде. Где он? Как до него добраться? Мы были солдатами, мы умели рубиться в лесах и штурмовать стены, но не читать звезды и не управлять парусами.

Первые дни на побережье я потратил на беготню. Мы обходили каждую вонючую рыбацкую деревушку, каждый полуразвалившийся пирс. Я вскакивал на палубы утлых челнов и громоздких торговых койков, хватал за грудки обветренных капитанов и седых морских волков.

— Остров Буян! — требовал я, и глаза мои, наверное, горели нездоровым огнем. — Где он? Кто знает дорогу?

Ответы были однообразными, как этот проклятый прибой. Пожимание плечами. Растерянные покачивания головой. Слово «Буян» вызывало у них лишь недоумение или суеверный страх.

— Не слыхали, пан, — бормотали одни, отводя глаза.

— Сказки это, бабьи сказки, — отмахивались другие.

— Быть может, за краем света… Там, куда и корабли-то не ходят…

Нас выгоняли с пирсов, тыча в спину веслами. Нас высмеивали в тавернах. Наш вид — грязный, озлобленный, с пустыми кошелями и безумной целью — не внушал доверия. С каждым отказом ярость во мне кипела все сильнее, а холодная пустота в груди росла, грозя поглотить все остальное.

Именно тогда, когда мы брели по пустынному, усеянному острыми камнями берегу в полной безнадеге, мы наткнулись на них. Вернее, они дали о себе знать. Из расселины в черных скалах, в глубине глухой, безлюдной бухты, куда даже чайки не залетали, потянуло смрадом. Не просто запахом гниющих водорослей и тухлой рыбы. Это была сложная, тяжелая вонь — сера, ржавое железо и что-то сладковато-тленное, от чего свело скулы. И доносилось оттуда монотонное, навязчивое бормотание, прерываемое странными, приглушенными всплесками багрового света, что отражался на мокрых камнях.