Книга Сердце стража и игла судьбы, страница 25 – Надежда Паршуткина

— Мысль, Бабушка. Она мгновенно переносит тебя за тридевять земель.

— Умно, — буркнула она. — И последнее: что на свете всех жирнее?

Я вспомнил тучные земли, которые мы с отцом хотели присоединить к своим владениям.

— Земля-матушка, — сказал я. — Она всех кормит и поит.

Баба Яга смотрела на меня еще несколько мгновений, а потом ее лицо расплылось в беззубой ухмылке.

— Прошел испытания, княжич. Не зря, видать, к старой Яге пожаловал. Ладно. Слушай же.

Она наклонилась ко мне, и ее шепот показался мне шипением самой древней змеи.

— Замок Кощея Бессмертного лежит далеко. Очень далеко. За горами высокими, за лесами дремучими, за морями-океанами. На самой границе мира, где тень от вечности падает. Дорогу туда знают только ветры да звезды, да я, старуха.

Сердце мое упало. Моря? Океаны? Это были месяцы пути!

— Но… — прошептал я, чувствуя, как надежда тает.

— Но сила его, его бессмертие, — продолжила она, сверля меня взглядом, — Не в нем самом. Она спрятана в игле.

— В игле? — не удержался я.

— Да. В игле, — повторила она с насмешкой. — А игла та — в яйце. Яйцо — в утке. Утка — в зайце. Заяц — в железном сундуке. А сундук тот закопан под самым старым дубом на острове Буяне, что посреди океана. Сломай иглу — и могущество Кощеево иссякнет. Станет он смертным, как и все.

Она откинулась на спинку лавки, словно истощенная сказанным.

— Вот. Ведаешь теперь его тайну. А дорогу через океан ищи сам. Моя помощь на этом кончается. Ступай.

Я поднялся, голова шла кругом от услышанного. Игла. Яйцо. Утка… Это звучало как бред, как насмешка. Но в тоне старухи не было и тени лжи. Поблагодарив ее еще раз коротким кивком, я вышел из избушки. Дверь захлопнулась сама собой.

Марья

После того разговора в беседке, после его вопроса о Ване, я несколько дней не подходила к Казимиру. Не то чтобы я дулась — я просто переваривала. Стыд за свою наивность смешивался с обидой на его колкости и странным, щемящим чувством, которое я боялась назвать. Я видела его за завтраком — он был холоден и молчалив, как айсберг, и я не решалась нарушить эту гробовую тишину.

Но обида, как и всё в этом замке, оказалась недолговечной. Она испарилась, уступив место привычной тоске по общению и упрямому желанию докопаться до сути этого невыносимого, замкнутого мужчины. И я снова пошла в атаку.

Я стала приставать к нему. Бесстыдно и нагло. Если он шел в библиотеку, я через пять минут оказывалась там же и «случайно» искала книгу на соседней полке. Если он проверял дозоры в восточном крыле, я тут же вспоминала, что хотела посмотреть на витражи именно в той галерее. Я болтала без умолку, даже когда он демонстративно читал или делал вид, что не слышит.

В тот раз я умудрилась поймать его в длинном коридоре, ведущем в оружейную. Он пытался пройти мимо, как будто меня не существует, но я встала у него на пути.

— Скучаешь по отцу? — спросил он вдруг, остановившись. В его голосе не было ни капли участия. Это был холодный, отточенный клинок, предназначенный лишь для одного — чтобы я, наконец, заткнулась и ушла.

Обычно такие уколы заставляли меня съеживаться. Но в тот день что-то щелкнуло. Вместо того чтобы обиженно замолчать или огрызнуться, я посмотрела ему прямо в его серебряные глаза и ответила с самой светлой, беззаботной улыбкой, какую только смогла изобразить.