Книга Сердце стража и игла судьбы, страница 31 – Надежда Паршуткина

Объектом практики была старая, тощая крыса в проволочной клетке. Сначала ничего, лишь головная боль от напряжения. Потом, на второй день — едва уловимая дрожь её загривка. А на третий… Я скрипел зубами, вкладывая в финальный штрих всю накопленную ярость и фрустрацию. Крыса вдруг взвизгнула — пронзительно, по-человечески — и взметнулась в клетке, бьющаяся в конвульсиях, будто невидимые клешни сжимали её со всех сторон. У меня свело желудок спазмом отвращения. Но поверх этого, как пьянящий наркотик, хлынуло другое чувство — всемогущее головокружение. Это сработало. Я это сделал. Моё намерение, моя сконцентрированная злоба преодолели пустоту и стали законом для плоти.

Самые отвратительные и опасные были уроки слушания. Вельземар называл это «беседой с ветрами глубин». Мы уходили далеко от хижин, на самый край обрыва, где океан, чёрный как чернила, бился о скалы, а ветер выл не как стихия, а как душа в вечной агонии. Задача была не заткнуть уши, а настроить слух.

— За шумом… голоса, — нашептывал Вельземар, его силуэт сливался с мраком. — Они всегда здесь. На стыке. Между миром и бездной, между сном и явью, между жизнью и тем, что после. Они голодны. Не пищей. Впечатлениями. Эмоциями. Всплесками жизни. Страх для них — сладкий нектар. Ярость — крепкое вино.

Он учил меня не просто слышать вой, а различать в нём шёпот. Тоненький, насмешливый, полный древней, бескорыстной злобы и алчных обещаний.

— Предложи сделку, — внушал он. — Дай глоток. Пригоршню своего страха, щепотку своей ненависти. А в обмен попроси… силу видеть сквозь километры, силу слышать сквозь камни, силу на миг стать тяжелее, чем гора. Но будь точен в словах. И никогда не обещай того, что не готов отдать. Они злопамятны.

Первый раз, когда я попытался «открыться», меня швырнуло на мокрые камни. Не физически — волной абсолютного, чужого отчаяния. Оно было древним, холодным, как межзвёздная пустота, и в нём не было ни надежды, ни конца. Я лежал, трясясь в истерике, а Вельземар стоял надо мной, бесстрастный, как сама скала.

— Сильнее, — произнёс он без тени сочувствия. Его голос резал слух, как стекло. — Ты не нищий, выпрашивающий подачку. Ты — хозяин, предлагающий сделку. Твоя воля — твоя валюта. Покажи её.

Я пробовал силу. Сидя у нашего чахлого, ветром продуваемого костра, я концентрировался не на словах, а на ощущении власти. Я смотрел на язычок пламени в глиняной плошке, который Семен бережно охранял, и представлял, как моя воля — эта новая, тяжёлая субстанция — сжимает огонь. И пламя начинало метаться, сжиматься в дрожащую синюю точку, а потом вырывалось с шипением, будто в панике. Семен бледнел, его глаза бегали, но он молчал, закусив губу.

Однажды, когда он, не выдержав, снова заговорил — о безумии, о том, что мы продаём души, что нужно, пока не поздно, бежать отсюда, — я, не поворачивая головы, обернулся к нему. Я не кричал. Я просто посмотрел. Вложил в этот взгляд всё, чему научился: сгусток выжатого страха, холод пустоты, обещание невыразимой боли. Я мысленно, беззвучно прошептал не заклинание, а суть: «Страшись. Страшись меня. Я — твой кошмар теперь».

Он отпрянул, будто его ударили раскалённым железом по лицу. Весь цвет сбежал с его щёк, оставив землистую серость. Его глаза, глаза бывалого воина, расширились чистейшим, животным, детским ужасом. Он не видел призраков. Он чувствовал саму суть угрозы, исходящую теперь от меня. Он склонил голову, взгляд его упал на землю, и он замолк. В тот момент, ярче любого солнечного дня, я ощутил это: ВЛАСТЬ. Настоящая. Не унаследованная по крови, не заслуженная в честном бою. Вырванная. Выкованная. Купленная кусками собственной души. Власть заставлять других чувствовать то, что я хочу. Власть менять реальность вокруг себя одной лишь тёмной волей.