Книга Сердце стража и игла судьбы, страница 22 – Надежда Паршуткина

— Как надо правильно с ней разговаривать? — спросил я, отчеканивая каждое слово.

Волкодав нервно облизнул свои тонкие, потрескавшиеся губы. Он огляделся по сторонам с такой опаской, будто боялся, что даже закопченные балки над нами имеют уши, а затем наклонился ко мне через стол так близко, что я почувствовал его запах — густой аромат хвои, дыма, лука и животного, неподдельного страха.

— С Бабушкой Ягой, — начал он шептать, так тихо, что мне пришлось податься всем корпусом вперед, — Нельзя как с простой смертной. Ей нельзя требовать, приказывать, настаивать... — Он сделал паузу, подбирая слова, его взгляд был устремлен куда-то вглубь воспоминаний. — Сначала — загадка. Она это любит. Загадки, головоломки. Испытает ум. Потом — вежливость. Как с самой королевой, даже лучше. Никаких угроз. И... — он сглотнул, и его кадык болезненно дернулся, — Никогда, слышишь, НИКОГДА не поворачивайся к ней спиной, пока не отойдешь от ее избушки на добрую версту. Пока не выйдешь из её леса. Иначе... — он не договорил, но по его бледному лицу было всё ясно.

Утром, едва первые бледные лучи рассвета начали золотить верхушки самых высоких сосен, мы были уже в седлах. Никаких пьяных рож, никаких сонных, помятых лиц — один мой резкий приказ, и дружина, отдохнувшая и мрачно решительная, построилась в колонну. Волкодав на своей вечно испуганной, костлявой кляче тронулся впереди, и мы, как тень, двинулись за ним.

Сначала лес был обычным, почти дружелюбным — знакомые сосны, стройные ели, протоптанные звериные тропы. Но чем дальше мы углублялись в чащу, тем больше мир вокруг нас менялся, искажался. Свет будто вытекал из него, уступая место вечным сумеркам. Деревья становились корявыми, скрюченными, их стволы, покрытые скользким мхом, изгибались в немых муках, а ветви сплетались над нашими головами в плотный, почти непроницаемый полог, сквозь который пробивались лишь жалкие, бледные, похожие на призраков лучи. Воздух стал густым, влажным и леденяще холодным. Он пах прелой листвой, болотной тиной и чем-то еще — сладковатым, приторным и гнилостным, как запах разложения, смешанный с ароматом неизвестных, ядовитых цветов.

Здесь царила неестественная, гробовая тишина. Не пели птицы. Не было слышно ни стрекотания насекомых, ни шелеста листвы под чьими-то лапками. Лишь оглушительная тишь, давящая на уши, нарушаемая хрустом веток под копытами наших лошадей и их нервным, встревоженным фырканьем. Они чуяли то, чего не видели и не слышали мы. Деревья стояли так тесно, что порой приходилось буквально продираться сквозь частокол мшистых стволов, а их корни, черные, скользкие и жилистые, словно щупальца спящего чудища, то и дело норовили споткнуть коня.

Стволы некоторых древних исполинов были испещрены странными, неестественными узорами — то ли рунами, то ли письменами, то ли искаженными, страдальческими ликами, будто кто-то вырезал их на живой плоти дерева. Время от времени в просветах между деревьями, в самой гуще темноты, мелькали блёдные огоньки — то ли блуждающие огни с ближнего болота, то ли чьи-то недобрые глаза, но стоило повернуть голову, как там оказывалась лишь непроглядная, живая тьма.

Это был не просто тёмный или дремучий лес. Это было место, где сама природа была извращена, пропитана древней, чужеродной и враждебной магией. И с каждым нашим шагом вперёд, в эту беззвучную пасть, чувство тревоги нарастало, сжимая горло холодной рукой. Мы ехали не просто к хижине колдуньи. Мы въезжали в самое сердце кошмара.