Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 328 – Галина Калинкина

— Костик!..

Не разбудил тот крик лишь самого качавшегося в руках санитаров.

Места оказались совсем не выигрышными, у самой рубки, где первое время после отправления стоял гомон и топот, да всё казалось безразличным – лишь бы голову, где прислонить. «Капитанскими каютами» назывался отсек, разделённый переборками на две крошечные комнаты, видимо, в прежние времена бывший одним помещением, принадлежавшим капитану, да теперь сдавался за плату трудовому люду. В дальней каюте разместили Виту с Липой и вещи, а в проходной устроили Толика с Лавром. Когда разобрались со спальными местами, из иллюминаторов в каюту просочился сизый свет.

Дождик измельчал и сёк яузскую воду мелкой сечкой, но останавливаться не спешил. Вот тебе и Никола Летний. «Фильянчик», пыхтя и погуживая, отбивая склянки, позвякивая палубным колокольцем, скрупулёзно выруливал тесным руслом мимо фабричных построек и заводских зданий. Справа и слева по ходу дымили цеховые и котельные трубы. С мостов пароходику махали идущие с ночной смены рабочие.

— Чисто прошёл.

Кто-то одобрительно заключил и растаял в тумане рядом с Лавром и Витой, поднявшимися на верхнюю палубу, когда судно вышло к Москва-реке.

— Вам бы обсохнуть и поспать.

— А Вам бы умыться. Лицо у Вас разбито.

— Голова болит.

— Ударили?

— Сам. О притолоку. Когда дверкой низкой из подклета вылезали. Да я часто головой бьюсь. Рост такой, что поделаешь.

Лавр пощупал щёку, распухшую, как при флюсе. Ныла рассечённая губа, скула двигалась с болью. Затылок гудел. Но хуже обстояло дело с ключицей, как бы не трещина. Всю дорогу, поднимая тяжёлые вещи, заваливая Липин мешок на спину, чувствовал острую боль с проколом под шею и ни за что не дал бы сейчас ни доктору, с лёгкой рукой, ни женщине с рукою ласковой, дотронуться до воспалённого места.

— Надо нам, Вивея Викентьевна, легенду придумать. А то на дебаркадере кассирша меня про Вас расспрашивала: наречённая ли? А тут вон и боцманмат косится, и матросы любопытничают.

— Они Вашим ростом любопытничают. Верстовым столбом назвали и грот-мачтой.

— Ну, и пусть их. А Вам придётся ко мне в суженые идти. Скажемся молодожёнами. В городе сочетались, едем в деревню. Пожитки и скарб везём.

— Зачем эта фальшь?

— Виточка, мы не должны своими громоздкими вещами ни у кого вызывать лишнего внимания. Липа – моя сестра, Толик – брат Ваш.

— Почему же Липа именно Ваша сестра?

— Потому что никто в иное не поверит. В Вас даже в этом сарафане и пиджаке крестьянки не разглядеть.

— Ну тогда расселились-то мы неверно. Переезжать нужно. Обручные в разных каютах не живут.

— Всё верно. Вынужденно. Чужих брата и сестру в одну каюту поселить нерезонно. Что ж так сердиться на меня?

Вита промолчала, счастье в глазах как не бывало. Лавр продолжил тише, но твёрже.

— Ночь тяжёлая выдалась. Да что ночь – вся седмица не добрее: горе за горем. И завтра не легче ожидается: девятый день по брату. И с тем я к матери его приду.

— Простите.

— Да за что же? Умолить бы Бога, чтоб выгорело дело наше. Передадим ношу надёжным людям, Улита укажет. Там всё село – староверы, не выдадут.

— Из-за того мы так спешно снялись?

— Ну да. Сейчас очухаются. Муханов с Варфоломеевым искать примутся. Дома не застанут, могут по вокзалам облаву объявить.

— Павел?! Да за что же? Мы разве преступники?