Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 331 – Галина Калинкина

Лавр и Вита стояли на краю обрыва, прижавшись спинами к одному стволу, и одновременно почувствовали, сейчас минута самого главного, ради чего и стоит жить.

— Почти год хочу сказать. Я нашёл тебя. Я нашёл тебяяяя….

Крик Лавра совпал с гудком идущей против теченья, натужно вспенивающей воду баржи. Лавр развернулся и обнял тугой ствол за спиной девушки. Их глаза так сблизились, что показалось, солнечное затмение наступило: всюду всё померкло, а за чёрным стёклышком только и горят что глаза-солнца. И мир умолк, стих. И тишина осела. И березняк почернел.

— Я не хотел насильно вызывать тебя на объяснение. Не смел… принуждать.

— Я бы сама ни за что…

— Никогда?

— Никогда.

— Я знал, должен сказать первым. Сегодня слишком определённо почувствовал – скажу.

— Сегодня? Что за день сегодня?

— Воскресенье.

— Я ничего не вижу, только твои глаза. И ничего не слышу, кроме твоих слов. Даже себя. Я будто эхо.

— Сколько раз мы говорили о пустяках. Нет, даже больше о вещах серьёзных. И я благодарен тебе за каждый наш разговор. Хоть ни слова не проронили о том, что давно живёт между нами.

— Но всё, что было и есть – всё хорошо, да?

— Я впервые говорю тебе ты.

— И я тебе.

— Я сплету тебе венок.

— Из ландышей не плетут венков.

— Я сплету.

Осторожными, внимательными касаниями юноша стал расставлять столбиками в распушившихся после дождя кудрях Виты кисточки белых ландышей. В ладонях девушки оставалось всё меньше цветов, в волосах прорастал полукруг веночка.

— Пароход уходит! – Толик подскочил к изломанным березам, и тут донёсся сердитый сигнал «фильянчика». – Якоря выбирают!

Хохоча, бежали втроём по песку что есть силы. Держались за руки. Бубенчики ландышей дрожали в волосах девушки, но не выпадали. «А от Бармина-то поклониться?!». Когда влетели на трап и закачались между водой и сушей, Вита где-то над макушкой услыхала еле-еле слышное: я люблю тебя. На пароходе Лавр уже руки Виты не отпускал. Беспокоившаяся Липа приготовила им выговор. Но через ландыши угадала, и встретила своих чудиков радостью, какая всё-всё разом прочла на смущённых лицах и оправдала, и простила, и приняла.

Вечером снова остались вдвоём на открытой верхней палубе, где народу всё меньше с каждой остановкой на пути.

— Уснул пароходик.

— В дождь хорошо спится.

— Звёзд не видать.

— Вон одна. Низко.

— Это не звезда. Должно, баржа навстречу идёт. Или трамвайчик на Москву.

— Я столько раз там, в городе, в твоём доме ложилась спать с мыслью, что ничего у нас не будет.

— А я верил и знал.

— И ширила глаза в темноту. И не давала себе заснуть… Всё хотелось больше побыть с тобой, хоть в мыслях. Там, в твоём кабинете, где ты над иконой корпишь…над сундучком двоежирным…

— Я много раз представлял, как это будет.

— Так и вышло?

— Нет, не так. Не ждал, что поедешь. Ты молчала.

— В молчании у девушки много всего написано.

— Озябла?

Прощались на палубе под светом корабельной лампы. Ветер гнал в укрытие.

— Не верил, что могу полюбиться тебе. Что во мне?

— А я ревновала к другой.

— Столько раз мы расходились по две стороны зала.

— Оба сердились.

— И оба ждали. Те неприкаянные ночи кончились.

Прощались в дверях каюты. Шептали.

— Мне казалось, надо уйти. Съехать.

— Не пустил бы. Останусь без тебя – растеряю силы.

И возле койки Толика прощались. Всё не могли расстаться.