Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 327 – Галина Калинкина

— Вот непогодь. Четвёртый час кряду льёт, – обрадовался возчик попутчице. – Дожжь. Акромя дожжя и немае ничаво в мире. А ты, тае, глыбже-глыбже сидай, вымокла вся. Сёдни цельный день туда-сюда, туда-сюда – без отдыху. Как мой дежурит, завсегда так. А нас на фургон пересадили, тихоходный. Забижають. Новые моторы пришли, да мому разишь дадут. Ты, говорят, Полуторапавлов – стар, и профессор твой – песочные часы. А Полуторапавлов других стариков хуже? Я из «шуваликов», мы народ ловкай. «Шувалик» даже исть без работы останется, так побирушничеством прокормится. О, у меня дед был – завзятый попрошайник. Прадед – работник, из усмарей, а дед ужо «шувалик». Бывалыча сани зимой пожжёт со всех сторон, да с горелыми санями в Москву-то и отчалит. Да так складно расскажет, мол, погорелец, от пожара одне сани-то и осталися. И ведь подавали. И хорошо подавали. А как не подать, сани-то – вещь, факт, доказательство. За зиму насобирает, бывало, денег, да барином возвращается. С неделю гуляет, но всё никогда не спускал. Потом к попу пойдёт. Тот его за пьянство пожурит-пожурит, да и отпустит грехи-то. И всё село так, «шувалики». Молчишь, дочка? Не антиресно тебе? А ты, тае, молчи-молчи. И я смолчу. Или вот тайное те поведаю. Под нашей-то богадельней подземный ход имеется. Настоящий, с привидениями, как положено. И знашь, куды ведёть? На ту сторону, в саму сердцевину Сухаревой. А там Тита Окаянного клады. Во как. Молчишь? Ну, молчи. И я помолчу. Весь день говорить не с кем: одни больные, да мёртвые. А вот у нас прежде один мертвец выдающийся фигурировал. Фокусник. С цирком приехал. Человеков обманывал, а смерть не обманул. От болезни печени помер. Его апосля смерти никуда пристроить не могли. Японец, потому. Кто ж японца-то возьмёт? Никониане не взяли, староверы не взяли, магометане не взяли. Хотели у себя в подземелье зарыть, да всё ж сговорились с мусульманами. За их кладбищем, под курганом и зарыли. Молчишь? Ну, тае, молчи-молчи. И я молчать стану. И об чём гуторить-то. Разве нынче жисть? Невезенье одно. А почему Полуторапавлову не везёт? Да-к потому, что крещён «бабкиным погружением». У нас в деревне тогда попа не было. Ну така сами и крестили. Молчишь? Эх, не с кем говорить-то: одни больные, да мёртвые.

Дедок-возница притормозил, не доезжая Сухаревой площади, ему сворачивать к Шереметьевскому лазарету. Но попутчица сходить отказалась – передумала. Увидав сквозь завесу дождя жёлтые окна больницы, и горящим окно на третьем этаже возле водосточной трубы, какому она, проезжавшая мимо, каждый раз непременно молилась – спаси, спаси, Господь, хворающего там, Мушка надумала заглянуть к Леонтию Петровичу. Фургон свернул к открытой недавно в левом крыле станции «скорой помощи», подъехав к зданию с тылу. Здесь у распахнутых настежь дверей двое санитаров встречали будку с крестами. Они деловито и слаженно вытащили носилки с больным из тарантаса; оттуда же спрыгнул и врач с докторским саквояжем. Мушка, заскочившая от дождя под крышу и стоявшая в дверях, собралась у доктора спросить, как найти профессора Евсикова, как вдруг тусклый подъездный свет упал на восковое лицо мужчины, плывущего на носилках. Женский крик, помноженный гулким эхом парадного, разбудил дремавшего в ординаторской первого этажа дежурного эскулапа, услыхавшего в чужом ужасе, недоумении и боли имя собственного сына.