Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 326 – Галина Калинкина

Катер-пароход с наспех замазанным бортовым номером «сто девять» – новый для Москвы водный трамвайчик с двумя палубами отошёл от берега на середину реки, сдал назад малым ходом и ловко подкатил к самому дебаркадеру. Теперь в свете береговых фонарей на его борту выше ватер-линии отчётливо читалось новое название «Нинель». Дебаркадер под ногами пассажиров заходил ходуном и покачнулся; корзиночники из-под навеса толпой ринулись на берег. Но у трапа сорока осчастливленным пришлось выстроиться гуськом и, несмотря на ливень, проходить на борт мимо нахохлившегося вахтенного строго по билетам. Толик не проснулся ни под крики боцманмата, оравшего из тьмы во всё осипшее горло, словно в рупор, на замешкавшихся сигнальщика и матросов, ни под отправной гудок при отходе «фильянчика» от причала. Намаялся малец.

Когда задули свечи и лампады, проверили вьюшки и окна, заперли двери, тогда Большой и Малый дом, а за ними двор и сад, погрузились в абсолютную тьму, не нарушаемую ни единым проблеском света. Уличный фонарь напротив полисада повесил колокольцем ржавую вымокшую шляпу. Вишни-вековухи и груша-каланча стали будто ниже ростом и разбухли под тяжестью излившейся на них воды. Луна зародилась в тучах, да так и не взошла в ночь с субботы на воскресенье. Люди торопко прошли мимо флигеля, пересекли сад, вышли через дальнюю калитку в проулок и, не прощаясь и не оглядываясь, разошлись в разные стороны. Четверо взрослых с ребёнком свернули направо, вниз, к акведуку. Двое других, парень и девушка, повернув налево, пошли вверх по Ярославскому тракту в сторону Виндавского вокзала и Мещанских улиц.

Молчали.

Ни Подопригора, ни Мушка не расположены болтать; дождь, поздний час и события ночи тому не способствовали. Каждый оставался благодарен другому за молчание. Дважды встретили транспорт, идущий навстречу, катившийся с прихолмья: сперва неспешного водовоза с бочкой, потом визгливый военный автомобиль. А попутки не сыскалось: ни мотора, ни телеги. В ложбинах трамвайные пути залило, а с пригорка, от центра к окраине, вода шла потоком по мостовой и тротуару, заранее упреждая: трамваи тут пойдут не скоро.

Дождь как будто бы тоже клонил к низине, к окраине, к пойме реки; и двоим, идущим навстречу, противно бил в лица хлёсткими струями. Гора лицо прятал, Мушка, словно назло, выставляла – бей больнее. И всё же порядком вымокшим путникам повезло: у Пятницкого погоста нагнала попутка. Едва достигли Крестовской заставы, за которой показались зубцы близнецов-башен Геппнера и вокзальный шпиль с флагштоком, как с ними поравнялась карета «скорой помощи». Несуразный крытый тарантас с крестами по бортам едва тащился на взгорке. На козлах под козырьком ютился встрёпанным воробьём дедок, и сердито правил скользящей на подъёме лошадью. Подопригора пустился наперерез. Фургонщик останавливаться не хотел, указывал на красный крест, пенял на отсутствие всего святого у нынешнего горожанина –в будке больной и дохтур. Но сунутый в карман кредитный билет, убедил старичка-«воробья» взять попутчицу. Скорость у повозки невелика, и Мушка, поддерживаемая Филиппом, на ходу вскочила на облучок, махнув рукой провожатому. Гора побрёл через «железку» дожидаться Колчина в их с инженером келейке, грустя и не веря, как зачастую ни за что не хотят верить неприятному; не веря ни в свару, ни в кражу, ни в расставание, ни в скорый отъезд. В скверную субботу не веря.