Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 325 – Галина Калинкина

Бармин громко что-то говорил помощнику, Лаврик так же громко отвечал. Но под крышу к троим сквозь ливень долетали лишь обрывки: буксировщик…восемь метров…Яуза-Гряуза…речной буксир… пожарное плавсредство…Яуза-Язва…паромная переправа… Дождь шкрябал крышу будки. Дерево баркаса навек пропахло рыбой, смоляной пропиткой и пенькой. Бармин, оставив управление на большака, заглянул к пассажирам, присел напротив, на лавке с вещами.

— Не сыпет на вас? Крыша-то худая.

— Спаси Христос! Не беспокойтесь.

— А ты капитан? – Толик внимательно оглядывал бушлат речника и фуражку.

— Капитан.

— А у тебя свисток есть?

— Свистка нету.

— Тогда ты не настоящий капитан.

— Может, и баркас тебе не настоящий?

— Я на большой пароход хочу.

— Вот на «фильянчика» пересядешь, там тебе настоящий и будет. Там и паро-винтовые, и всякие, с Волги весною нагнали.

— А мне братец купит свисток, и я стану – настоящий капитан.

— Э…колючка, ты сначала куклы брось, апосля поглядим.

Толик спешно упрятал в карман курточки фарфоровую китайскую куколку с младенцем.

Бесконечная ночь сочилась плотной темнотой и ливнем, тогда как по часам наступил новый день – воскресенье. Спустя время к Сыромятне подошли в полутьме и с дождём, но почти просохшие. Даже Лавр временами отвлекался от бочонков с соляркой и укрывался под крышей. Толик спал на руках у Липы; всем жаль будить его. Но за плотиной в выцветающем небе наметились очертания крыш и труб трёх «фильянчиков», стоявших на якоре ночью у бортового причала и ждавших первых утренних пассажиров.

Бармин взял мальчика на руки, ребёнок в руках старого речника качался, как на волнах Яузы-Гряузы, не просыпаясь. Девушки подхватили вещи и тронулись за Климычем. Замыкал Лавр, нагрузивший спину и две руки.

— Там на пути местечко одно будет, должно, к обеду завтра дойдёте, а по правде, так сегодня – воскресеньем. «Тихие пристани» называется. Поклонитесь от меня, оттуда я родом. Недалече, а навещаю редко. Ну…спит, капитан?

— Спаси Христос Вам, Назар Климыч.

— Во славу Божию!

Лавр с вала высокого берега, поверх плотины и здания конторы Сыромятнического узла, долго следил, как баркас старика, мерно пофыркивая, аккуратно разворачивался в узком полноводном русле и тронулся в обратный путь.

Заспанная кассирша в прорези закрытого окошка щурилась на непонятную троицу среди корзиночников, рассевшихся на длинной скамье под навесом напротив кассовой будки. У тех троих есть лица, не рожи. Всё пыталась понять, кто кому из троицы кем приходится. Из ранних пассажиров, ожидающих посадки под хлипким навесом, едва сдерживающим ливень, с дитём обреталась лишь одна девушка, чернявенькая, по виду, сама недавний ребёнок. За старшего у них, похоже, парень, видный, с русой бородкой, со статью, породой витязя былинного. Да, видно, зубами мается, раздуло щёку. Девушка, с выбившимися из-под зелёного берета русыми волосами совсем не схожа лицом с чернявенькой, что помоложе. А мальчик при них и вовсе рыжий. Наблюдения за очередью, выдумывание историй пассажиров – единственное условие, что примиряло с посменной работой на дальнем причале и положением служащей бывшую приму малаховского камерного театра. «Прима» прежде перешла со сцены в билетёрши. А теперь вот села в «слуховую будку» билетами торговать. Подальше, подальше от примитива, кустарщины и дикости происходящего в рабочем театре. Боярыню Мамелфу Димитровну, княжну Плавутину-Плавунцову, упразднили. Играют буффонаду с площадной лексикой, агит-балаганчики. До времени отворив дверцу кассы, подозвала высокого паренька – пригожий – выдала три взрослых билета на «сто девятый» в «капитанские» каюты нижней палубы, дитю билет не требуется. И перед следующим – акефалистой рожей – захлопнула окошко: осади, пролетарий, ещё три минуты до открытия.