Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 212 – Галина Калинкина

— Конечно, мальчик должен видеть глаза своего отца. И коли так вышло, Вы открылись ему до моего прихода, пусть так и будет. Вероятно, так и должно случиться. Но у меня есть веский довод в пользу того, что ребёнок Лилией поручен мне.

— Не может быть! Она знала, не могла не знать, что я стану искать единственного сына.

— Но найдёте ли, она не могла знать. И даже если полагалась на Вашу порядочность и основательность и предполагала, найдёте, всё же она поручила его мне.

Борис впервые за время разговора пошевелился; не видя глаз Романа Антоновича, откинувшегося на спинку кресла, подался вперёд. Перминов тоже пододвинулся; зелёный свет полностью высветил его фигуру. Теперь их лица оказались на расстоянии двух ладоней.

— Ребёнка впервые я увидал у гроба матери. На мальчике не обнаружилось креста. Я поинтересовался у женщины, державшей его за руку, почто так. Старушка сказала, что сына своего жиличка не крестила.

— Что Вы в том видите? Всё та же экстравагантность, протест.

— Сколько Вы знали Лилию?

— Менее года. Точнее, одиннадцать месяцев.

— Мы знались с ней несколько лет. Лилия Верховская была по рождению крещёна в старой вере. И крестить собственного ребёнка для неё так же непреложно, как разумному человеку держать тело в чистоте. Чистота душевная важнее чистоты телесной.

— Вы не убедили меня.

— Крестить ребенка возможно и в Харбине, прежде выезда с ним в Россию. Так?

— Так.

— В России необходимо записать младенца по месту проживания. Крестить тут, коли не окрестили в русской церкви в Харбине. И тем не менее, не сделала ни того, ни другого. Как она обошла требования, её грех. Старушка-хозяйка сама удивлялась тому обстоятельству. Но я не удивлялся. Мы с Лиленькой повторяли друг друга. Мы слишком близки и схожи, слишком горды и страстны. Только она давала волю своим страстям, а я их утаптывал. И не крестив мальчика на чужбине, может быть, не найдя там нужного прихода, она знала, что я крещу его в старую веру. Мать поручала мне сына. То наше с ней дитя.

— Да, но Анатолий мой сын!

— Должен признать, нашему ребёнку Лиленька выбрала прекрасного отца.

Когда разговор исчерпал себя, встало солнце, приподнявшись над горизонтом и едва осветив землю.

В сизо-молочном, непрозрачном свете, не встретив ни души по пути, прошли слободкой трое: двое мужчин и женщина. Шли торопливым шагом, молча. Возле запертых кладбищенских ворот шаг сбавили, приостановились. Мужчина в длинном старомодном, словно сутана, пальто отпер замок своим ключом. Сторожа будить не стали. Женщина осталась стоять под тёмными окнами сторожки, мужчины прошли на церковный двор и свернули к погосту.

В доме Лантратовых досыпали ночь.

Лавр, карауливший ночной разговор, проводив гостей, только прилёг, собираясь через час пробудиться, пойти на службу.

Липа жарко молилась на ночь о ребёнке иерея. Толика устроили на перине, разложенной на сундуке в светёлке Найдёныша. Липа клала земные поклоны на подручник, шепча и серчая: «Ооставь, Оосподи, не отдавай расфуфыренной барышне. И пусть одета та как солдатка, а всё одно, видно, расфуфыренная и барышня. Усмотри, вразуми и помилуй!». Ходики на стене убаюкивали мальчика, то и дело просыпавшегося, будто понимавшего, что в комнате через зал и библиотеку, под зелёной кабинетной лампой идёт разговор о нём самом.