Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 213 – Галина Калинкина

За стеной спальни металась, как мечутся в неудобной или больной, жаркой постели, девушка; под щекой лежало мятое, в разводах письмо.

Дом еле держал сон в начале нового, подступившего дня.

Решили не беспокоить уснувшего ребёнка. Сговорились привести его следующим вечером к Сиверсам и оставить там на ночь. Иерей взялся поговорить с Толиком о его матери, семейной истории, появлении отца. При общей растерянности и удручённости с ребёнком нужно говорить взрослым языком, предельно откровенно. Разговор предстоит не проще того, что состоялся нынешней ночью. Но обойти его нет никакой возможности. Такой час пришёл.

«А козлик рогатый

з

а котиком ходит…»

Выстрелы в арке звучали отголоском несколько дней.

Их гулкое эхо заставило Дину вернуться к Муханову, не помышлять о поэте-Сашке. Однажды решилась на жизнь простую и счастливую – осечка. С той ночи, когда Муханов объявил о полынье и найденных вещах, прошло несколько мучительных дней. Дина, очнувшись, поверила не пустым глазам, не сочувственно-паточной интонации, но статье. Вечером, следующим за выстрелами, в доме появилась свежая газета с описанием случая на Яузе. Фотоснимок чёрной дыры на белой льдине и разбросанная по краю промоины одежда. Шарф полз длинной змеёй к полынье. Короткая заметка о предполагаемом утопленнике на Воронцовых полях – молодом мужчине неустановленной личности. Вот и всё. Не врёт. Не врёт… Не врёт.

Больше Дина не выбиралась из дому, не замечала подарки и знаки внимания Муханова и тосковала, тосковала. Потом и тоска истончилась, осела. Бесившийся первые дни Муханов, наконец, смягчился, наблюдая за непривычно податливым поведением девушки. И даже сам предложил Диночке выбраться в ломбард, на аукцион или галерею, испытывая. Но та, кроткая и послушливая, отказывалась. Предложил в кабаре сходить, новинка в Красной Москве, модный ту-степ танцуют – отказалась. Муханов все вечера проводил в «гнёздышке», пораньше отпускал Турмалайку и с нетерпением дожидался ночи. И хотя в постели он не узнавал прежнюю свою гадину, новая его Гайде вполне ему нравилась и даже раззадоривала смирением и уступчивостью. В благодарность за послушание у Дины появлялись обновки: шёлковый пеньюар, манто из чернобурки, кажется, ношеное, и кольцо с аметистом. Дни благодарения, усмехалась про себя Диночка. Турмалайка в минуты отсутствия хозяйки, а хозяйка теперь почти всегда отсутствовала, даже находясь дома, беззастенчиво ощупывала пеньюар и манто, не имея возможности оценить перстень.

Вечеров Дина не ждала и не обращала внимания на приход хозяина – Паука, как мысленно прозвала Муханова. Замечала его по необходимости. Либо за ужином, обронив ложку, встретив недоумённый взгляд на третий подряд оклик. Либо в постели, когда робкий до холодного поту Муханов от слезливой жалости к себе вдруг злился и наваливался на безучастное тело девушки, мял его, вертел, как тряпичную куклу-мотанку и, наигравшись, отшвыривал, терял интерес.

В дневные минуты за умыванием, выбором одежды и еды, в прогулках по квартире-«музею» Дина слушала в себе стихи, звучавшие над льдистой Яузой. Повторять их она не могла лишь в минуты, когда Муханов игрался с «мотанкой». Тут Сашкины стихи пропадали: ни строчки, ни словечка. И приходилось вызывать в памяти что-то из гимназической поры, заглушая отвращение и ненависть к себе, какие вызывала близость с Пауком.