Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 215 – Галина Калинкина

— Третий день ходит.

Голос сзади больно рассёк спину, как вдарил ребром ладони по хребтине. Дина шагов не слышала, вся в проём окна подалась и вся дрожала невозможностью. Испуг дрожь остановил. Обернулась, исподлобья глядя и пожалев о пропаже Worcesterа.

— Ты что же, видела? – Дина тянула время, соображая, что делать, как обойти мухановского стражника.

— Видала.

— А Паук?

— Должно, нет.

— Не сказала?

— Неа.

— Почему?

— Не всхотела.

— Не крути, что задумала?

— Сбяжишь?

— Выдашь?

— Неа.

— Турмалаечка, так я пойду? – Дина снова обернулась к оконной раме, раскрыв створку, махнула ладошкой.

Сашка стоял на месте, задрав голову. Улыбался.

Дина, едва принимая действительность существования человека в жёлтом шарфе, едва веря в неожиданную доброту Турмалайки, закинула в кофр носильные вещи без разбору. Потом приостановила спешку, заставила себя вдумчиво пройтись по комнатам, собирая важное. Из секретера взяла документы, бумаги, деньги. Забрала свои украшения «добрачного периода» и медные часы-танцовщицу. Обошла квартиру по кругу, оглянулась на медвежью шкуру, кресло-качалку, оттоманку, книжный столик, консоль, ширму – всё чужое. В прихожей, одевшись, остановилась попрощаться с прислугой.

— Ведь не увидимся больше. Простим же друг другу.

— Не свидимся. Прощевай.

— Вот же тебе за сегодняшнее, – сняла с руки перстень с аметистом, – от меня. А он и сам с тобой расплатится.

— Да он уже расплатился, аспид.

Из дверей, обернувшись, Дина спросила:

— Как зовут-то тебя?

— Лукерья.

— Прощай, Луша.

Турмалайка из того же окна с повисшей шторой поглядела, как молодая хозяйка выскочила на тротуар и, не глядя по сторонам, бросилась на мостовую. Навстречу ей бежал молодой парень в вязанном шарфе. На середине дороги двое встретились, обнялись, парень забрал из её руки лёгонький кофр и под руку спешно повёл свою спутницу в сторону набережной, пропуская телегу с хромающей кобылкой.

Луша вслед за хозяйкой оглядела шкуру, кресло-качалку, оттоманку, книжный столик, консоль, ширму. Пошла на кухню, вытряхнула из холщового мешка картошку прямо на пол, вывернула мешок наизнанку и в комнатах принялась скидывать в него вещи, одну за другой. Сначала туда полетело меховое манто, свёрток кружев, потом шёлковый пеньюар, а следом и полотенца, и лифчики, и нижние юбки, простыни. Потом среди мягких тканей уютно устроилась китайская ваза, часы каминные с позолоченными ангелочками, музыкальная шкатулка с украшениями. А после некоторых раздумий в набитый мешок мягко шлёпнулись распутные фарфоровые фигурки. Когда дело в комнатах было покончено, прошла на кухню. Ходила, пиная картофелины и во вместительную наволочку запихивая шмат копчёного мяса, банку гусиного паштета, буженину, горшочек со сливочным маслом и кусок солёного омуля. Завязала наволку и мешок обрывками шпагата. Быстро оделась. На выходе присела по обычаю, оглядела дом с порога и, взвалив на салазки перетянутый бечевой мешок, да наволочку, стала спускаться по лестнице чёрного хода. Дверь за спиной угрюмо ухнула. Женщина шла, скрежеща по ступеням полозьями гружёных салазок, и представляла, как ночью заявится Муханов, как обнаружит пустой дом, тёмные окна, как станет беситься, как кинется к старшому, тучному и дебелому, не раз обещавшему отпустить Турмалайку, но державшему на привязи. А и тот не будет знать, где искать её теперича. В деревню под Лугу она не вернётся, своих перевезла в даль дальнюю. Вот и ищите теперича, товарищи. Погнуласи перед ими, понагибаласи, роняла себя, а только помнит Луша, как лицом её в лук репчатый кунали, какой злой лук попался, как смешивались слёзы горечи со слезами обиды.