Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 211 – Галина Калинкина

Как сложилось в Мукдене, мне рассказывал потом Югович. Главный инженер сам тоже не очевидец мукденской казни и попал в переделку с кучкой колонистов в пятидесяти километрах от нашего лагеря, но вырвался. А наши мукденские, отправив женщин и детей с проходящим составом на Харбин, стали защищать пятую станцию, где и напал на них отряд ихэтуаней. Командование на себя принял некий поручик, недавно прибывший в расположение мукденского лагеря. Виктор вступил с ним в спор, каждый давал свой план осады, защиты пятой станции. Виктор предлагал не выдвигаться вперёд, отходить к Мукдену, но поручик обвинил его в трусости и повёл подразделение, их насчитывалось восемнадцать человек, в наступление, чтобы отбить станцию. Шли мимо водочной ханшинной фермы, потом опиумным полем и гаолянными посадками вышли к пятой. А там, на подходе, оказалась засада. И отступные пути перерезаны. Пошли вдоль полотна, ввязли в болото, с трудом выбрались, перепачкались, перемокли. К Мукдену вернуться не получилось. Их гнали в другую сторону. Так подразделение дошло почти до Ляояня. Истомились. Напоролись на засеку. Поручик решил принять бой. Его первым взяли в плен, потом ещё нескольких. Виктор встал на место поручика и принял командование на себя. Но ихэтуани превосходили лучшим ориентированием на местности, приёмами боя в подступивших сумерках, да и количеством. На наших девятерых оставшихся шло не менее полусотни. Двое выживших и вернувшихся под утро в лагерь Мукдена рассказали о поражении. Их спасла темнота. А следующим рассветом у мукденского лагеря обнаружилась отрубленная голова Виктора Верховского. Её подвесили на иву напротив часовни. Из щёк выворотили куски мяса. Изуверы таким образом заживляют собственные раны, прикладывая к ним куски чужой живой ткани. Тело его «боксёры» так и не выдали. Ну, остальное Вы уже знаете. Вероятнее всего, инженер Верховской так и остался бы похоронен в чужой земле, если бы не имел безрассудной и шальной сестры, вернувшей его по той же дороге, что он строил. По сути, он и остался там. Лишь голова…

— Голова его покоится на Пятницком кладбище. Как я уже говорил, неподалёку отсюда, но, вероятно, даже на кладбище Вам опасно появляться.

— Я не уеду, не навестив их.

— Как же всё-таки Вы упустили её?

— Мы ездили в Мукден, где возле православной часовни начальник участка захоронил голову. Я показывал сестре могилу брата. Потом мы хлопотали об эксгумации. Долго дело не выходило. Следом предстояло решать, как транспортировать наш груз в Харбин. Вернее, не как, а в чём. Где хранить его до устранения всех формальностей и отъезда из Харбина? Каждый решённый вопрос открывал множество следующих подступающих затруднений. Зачастую мы видели разные пути решения. Но в спорах верх брала Лилия. Поступали сообразно её видению, вследствие чего изрядно теряли во времени. Как выяснилось, задержавшись в Харбине из-за разрыва, отозвав прошение об отставке, я потерял и саму Лилию.

— Так как же поступим с Толиком?

— Прошу Вашего согласия на разговор с ним.

— Вы говорили, как мне передают.

— Я оказался ошеломлён увиденным. Фарфоровая кукла с младенцем в капюшоне – мой подарок Лиленьке, когда она объявила, что носит под сердцем моего ребёнка. Я не мог спутать. Выбирал куколку в самом дорогом магазине Харбина. Поразило явное указание на Лиленьку, след к ней. И то, что не впервые поражает в последнее время: близость ответа. Ты ищешь где-то далеко, а искомое под рукою. Непостижимо. В волнении я бросился к Толику и сразу сказал, что я его отец, потому что в секунды я увидел Лилечкин разрез глаз, мой взгляд, мои детские рыжие вихры. Но если бы не безделушка, я не открыл бы в ребёнке своего сына. Ничего не подсказывало сердце, да я и не присматривался, даже гнал от себя мысль, что таким сейчас мог быть и мой ребёнок.