Книга Соловейка. Как ты стала (не) моей, страница 78 – Полина Рош

Соловейка всё так же отчаянно рыдала на крыльце раздетая, разутая. Остромысл взял её за плечи, потянул наверх. Подчинившись, она отняла руки от ступеней, повисла в его руках, как тряпичная, не отрывая взгляда от Аяра.

— Иди в терем, – строго сказал князь, и шагнул вместе с ней в сени.

Ничего с княжичем не сделается, охолонёт малость под забором.

* * *

Князь был не в себе от тихой злости. Он более никого не стегал, но домашние всё равно ходили по одной половице, прижавши уши к голове. Советоваться Остромысл более ни с кем не собирался, сам свою думу крутил. Предательское племя, удумали супротив отца идти! Надеяться в своих делах Остромыслу было более не на кого, хоть старший из младших сыновей и поклялся в верности. Но для похода в Кутум был он еще совсем юн, засмеют бабы такого Остромыслова посланника, титьками задавят безбородого сосунка. Делать нечего, только как ехать самому, договариваться с бабами, чтоб девку свою за кого другого не отдали. Пусть дождутся, пока дурь из башки Аяра выветрится, а потом покатится наследник с глаз его своё княжество строить с молодой кутумской женой.

— Больно ты скорый на решения, княже, – приглаживая бороду, сказал Ульв.

Он единственный, до кого Остромысл думы свои донёс и кого решил оставить при юном Горде на княжение.

— Наследника как кобеля на привязи держишь, второй невесть где уж и замёрз поди, разброд сплошной в дому.

— За дело держу, – ответил Остромысл, исподлобья глядя на старого воеводу. – Воспитываю, как отцами то было заведено.

— Что-то я памятью ослаб на старости лет, уж и не припомню, чтоб князь Бурелом тебя на цепи держал.

— А я и не паскудил, как сукин сын.

— Ой ли, княже?.. – Ульв прямо глянул на сердитого Остромысла, в лицо его не было и тени обычной лукавой улыбки. – Ну и князь, помнится, твоих курей не топтал.

У Остромысла гневным огнём вспыхнули глаза. Он даже подался вперёд со своей лавки у стола, за котором они разговаривали. Старик, видать, и впрямь умом ослаб, раз такой с ним разговор ведёт недозволительный. Кого другого князь уже отправил бы башкой вниз катиться с холма до самой Ольхи, но на пожилого воина, столько лет верой и правдой ему служившего, рука не поднималась. Да и в глубине души гневливый князь понимал, что зерно правды есть в его словах. Единственным до смерти верным ему Ульв остался, даже сыновьям князь теперь так доверять не мог.

— Сам девку сестрицей назвал, вот пусть теперь по-братски и тетешкает.

— Он, значит, по-братски пусть тетешкает, а ты по-отцовски хер к девке будешь прикладывать?

— А я ей в отцы не вызывался, – жестко оборвал разговор князь и резко встал. – Смотри, договоришься, старик, отправлю тебя в Кутум прочь с глаз моих.

— А мне всё одно, где помирать, княже. Это вам тут самим оставаться. Ты б бревнецо-то из глазонек светлых вынул, народ бы послушал, что про твоего старшого говорят. Не то переправит тебе имя народная молва-то, был Сильным корнем, а станешь Остромыслом Сычом, всех разогнавшим. Смотри, княже, как бы какой еще большей беды не приключилось.

— Еще больше беды будет, ежели степняки через Кутум к нам сунуться, – угрюмо ответил Остромысл.

Он и сам понимал, что под яростные очи погорячился, но не прощать же княжича в такой скорости за его выходку. Он на отца напал. Еще и решил, что Соловейка ему не сестрица, а любовь на всю жизнь. Вот пусть посидит да подумает, где его место.