Книга Соловейка. Как ты стала (не) моей, страница 80 – Полина Рош

Кивнув самому себе, он встал. Всё ж таки не прав дядька Ульв. Надо его и в самом деле в Кутум отправить, пусть там учит желторотых уму разуму, – подумал Остромысл. А тут он своих дураков сам будет учить.

Наказав всем следить за Аяром и с цепи того не спускать еще до трёх дней, Остромысл на заре уехал в Кутум.

Все всё узнали. Из громких криков Аяра, из неостановимого рыдания Соловейки, из разящего гнева князя. Все всё узнали, а когда князь уехал еще и заговорили. Соловейке казалось, что она ляжет и умрёт от горя и стыда, даже если не выходить из светлицы и никому не показываться на глаза. Но сколько бы она не лежала лицом к стене, смерть всё не приходила. Все о ней забыли, после князя Остромысла Соловейка никого более не видела, только слышала, как по коридору ходили кухонные девки и шептались о чем-то, громко произнося только имя княжича Аяра. Соловейка открыла глаза, с трудом села, а потом и встала с лавки. Братец Аяр… Его разочарованное, разъярённое лицо стояло у него перед глазами. А стоило только лечь на спину на лавку, упёршись глазами в ночную темноту, как в груди снова становилось тяжело, будто он всё еще сидел и пытался получить ответы на свои вопросы.

Аяр… Её добрый, заботливый братец. С трудом она сползла с лавки и несмело выглянула в замёрзшее окно. Аяр сидел там, где отец его приковал. На свежем снегу к нему вела только одна цепочка следов… Он там был совсем один. Опять захотелось кричать, Соловейка прижала ладони ко рту и опустилась, холодом пола пытаясь загнать чувство вины за рёбра. Пусть бы они проткнули её, только бы не чувствовать раз за разом на себе тот самый взгляд Аяра.

Она не могла ни о чем думать, и ничего другого, кроме вины и стыда, не чувствовала. И всю её тянуло туда, вниз, к Аяру. Она не знала, зачем. Только чувствовала: ей нужно хоть одним глазом посмотреть на его лицо… Какое оно? Всё такое же? Всё так же он её ненавидит, как в ту ночь, когда «всё узнал»?.. Какое у него было в тот момент лицо, когда он сказал, что всё узнал. Даже в темноте она увидела, как у него задрожали губы.

Не помня саму себя, держась за стену ладонью, Соловейка спустилась вниз по черной лестнице и остановилась в сенцах. Дверь плотно не прикрывалась и через узкую щель она видела его прикованного к забору. Сердце у неё сначала отчаянно забилось, а потом будто бы остановилась. Всё в ней остановилось. Она будто примёрзла к той двери и не могла никуда уйти.

Дворовые тётки каждый раз Соловейку шпыняли, ходя мимо с тюками продуктов. Смотрели на неё не добрее, чем на пятно сажи на только что затёртом котелке. Не скрываясь, говорили промеж собой: – «выросла замарашка и быстро нашлась, перед кем ноги раздвинуть». Соловейка вся сжималась в углу, чувствуя на себе зимний холод с улицы и такое же ледяное осуждение из-за спины. «Теперь княжич Аяр чего добро помрёт из-за потаскушки приблудной».

Соловейка и сама себя чувствовала грязным пятном, поделом ей бабская злость. Она всё ждала, когда они её за космы оттягают, да протащат голую по всему двору на глазах у Аяра и дружины, пользуясь безкняжьей вольницей. Бабы тыкали её под бок, прогоняя из сенцов: «Постыдилась бы, срам какой! Как еще не совесно гляделками своими на княжича тут смотреть?!». Соловейка закусывала губы, опускала взгляд в пол, но уйти не могла, будто прибитая к этому своему позорному столбу-дверному косяку. И бабы решили, что она умом тронулась. Оно не мудрено после всего! Княжич Корьян наверняка погиб. Журавелька приняла такую лютую, холодную и одинокую смерть, что и помыслить страшно. Теперь вот и Аяр душой как мёртвый, а если никто над ним не смилостивится, то и телом на тлен распадётся. В щель едва прикрытой двери Соловейка каждый день видела, как Аяр погибал.