Онлайн книга «Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне»
|
— Меня правда обокрали? – спрашиваю я Никитина. — Часиков твоих, Илья, нигде-то и нет, – вздыхает Никитин и колышет мне всю перину. – Я и сам ни свет ни заря перетряс твои вещички, а теперича и уполномоченные всё осмотрели – нет-с. Ой, вспомнил! – вся кровать, и я вместе с ней, ходит ходуном от его вскриков. – Илья, дружочек, так эти ж часики!.. это ж твои часики малютка увидала на каком-то извозчике и увязалась следом тайком, и по часикам, значит, вышла на твой след. А как извозчик успел к рукам прибрать эти часики, я не знаю. Ты сам совсем не помнишь? Если бы я сам помнил, я бы тебя не спрашивал… Ох, Миша, ей-Богу, моя голова треснет, и частично оттого, что твоя туша перекрыла мне доступ кислороду. Слезь с меня, заклинаю… В общем, я тем вечером рванул в Versaillais, все уж были там, и шельмец Кончиковский вскоре как ни в чём не бывало подъехал, хотя в Школе он подлейшим образом надеялся спихнуть полицейских агентишек на мою голову. Ты теперь за меня, мой милый, – как тебе, а, Никитин? Аж тошнит. Я не хотел делать сцен, я поджидал его и подошёл к московским ребятам выпить с ними по бокалу. И вот тогда-то Бальмонт и рассказал мне об обыске в Школе: как записали фамилии и каждому залезли в карманы. Я ему говорю: да сто человек всё равно подтвердят, что я тоже был там, это, почитай, то же самое, как если бы они и мою фамилию записали… — Нет, не то же, Илья, ты не прав, – бубнит мой Никитин серьёзным голосом. – Особое агенство не дураки, им глаза на что даны, по-твоему? Сказать-то им могут что угодно, а вот что они сами увидели – это другое. Зачем им понадобилось, по-твоему, тащиться через весь Париж? Чтобы послушать, кто какую лапшу им навешает, или самим увидеть, кто действительно торчал в Школе в означенный час? Кто бы тебя ни увёз давеча из Школы – он правда увёз тебя от греха подальше, и Кончиковский был не совсем дурак, раз дал дёру перед самым приездом агентов. Значит, он уже был им знаком и не мог попасться, понимаешь? Он, стало быть, был уже у них меченый. И ты был бы, сложись всё иначе… Никитин, если хочешь, залезь на меня обратно и удуши совсем, но твоя серьёзность меня убивает, не надо так. Лучше дай мне кокаиновых капель или сразу стрихнину, потому что так будет милосерднее. Дай мне папироску, дай мне что-нибудь, если 25 лет нашей дружбы хоть что-то для тебя значат! У меня лопнет сердце, и тебе же потом будет стыдно перед моей мамой… Брось, Миша, ты же не думаешь, что это агенты… Кончиковского? Зачем им? Тебя послушай, и Бальмонт у них меченый, и полшколы тоже. На Бальмонта, по разговорам, так вообще ежедневно штабные записки шлются с каждым его флатусом[85]. И что? Он в ресторане пил за десятерых и был изумительно доволен собой. В Россию его пускать не хотят, так он копит силы так набедокурить, чтобы и в Париже его в половину ресторанов пускать перестали. Мой пылкий Никитин хочет отпарировать, но при виде моего совсем нешуточного тремора угощает меня папироской и, ворча, закуривает сам: что, пьяница к кабаку, а табачник к табаку? Господи, меня аж прошибает ознобцем до самых мизинцев ног. Кажется, или я кульминирую, или меня стошнит. Возможно, лучше второе. Но я, упражняя свою умеренность, вместо того рассказываю Никитину последнее, что помню из Versaillais. |