Онлайн книга «Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне»
|
Как мне быть, доктор? Приложи к лядащему лядащее, а к саркофагу чистое, сын мой В комнате душно и пахнет уксусом. Кто-то трогает моё тело, хватает за ногу. Слава Богу, хоть тряска прекратилась, но голову камнем придавило к подушке, и потому я не открываю глаз, а продолжаю лежать и чего-то ждать. Чует моё сердце, что давит не столько мигрень, сколько горький финиш прошедшей ночи. Каждый раз после Oxygenee я пробуждаюсь Лазарем, восставшим на третий день, понюхавшим себя и сразу попросившим закопать его обратно – дабы не компрометировать себя пред сынами израилевыми и не срамиться пред самим собой. Так я лежу не знаю сколько времени. Я могу думать, могу слышать, я сильно хочу пить, но вот чего я не могу – так это выйти из прострации и пошевелиться. Скверное ощущение. То же самое я чувствовал ещё раньше, когда проснулся среди ночи от страшной тряски. На голову тоже стало давить, но, по крайней мере, она перестала больно биться затылком о твёрдое. И так же, как теперь, меня накрыл ступор и воля моя была угнетена. Нет, не угнетена – утонула в глубинах отвратительной тряски, покачивания без конца и края, от которого меня каждую секунду жизни мутило, мутило… В мире ничего не осталось, кроме пресса на висках, боли в желудке и качающегося океана дурноты. Думаю, дело в том, что в своём положении я теперь могу или напиваться до смерти, или не пить вовсе. И всё, без третьего варианта. Умеренное питьё более для меня не существует. Это, что называется, фикция. Значит, аристократом мне уже не стать. Аристотель, описывая необходимые аристократу качества, перед великодушием, величавостью и подобной дрянью неизменно ставил именно умеренность. Умеренный – добро пожаловать в аристократы, батенька. Неумеренный и мучаешься дурнотой – поди прочь, собака, и не загораживай аристократам место. Да я бы и пошёл прочь, побежал бы заправски по-собачьи и вообще как хошь, коль умел бы найти собственные ноги в шатком мировом океане и собрать их в пару. Вот когда меня дёргают за ногу и мажут какой-то прохладной ерундой – то да, я готов назвать расположение своих ног вплоть до секунд. А вот когда меня наконец жалеют и оставляют в покое: боюсь, мы потеряны в море, капитан, и наш компас поглотила пучина. О, расслабьтесь, Мсьё шкипер: пучина поглотила далеко не только компас, но также и руки, ноги и прочие принадлежности вашего капитана. А потом пучина изволила сесть своим громадным задом ему на голову и придавила так, что хрустнуло. Au revoir[83], мы идём ко дну… … Когда я повторно выныриваю, мою руку кто-то держит. Я открываю болящие глаза: это доктор Конфежу щупает мне пульс. Пить, дайте воды. Нет, не bonjour, а пить. Позовите Софи, она хотя бы поумнее вас и, будь садовником, не уморила бы засухой вверенные ей посевы. … Кто довёз меня прошлой ночью с кутежа, Никитин? — Прошлой ночью? – переспрашивает он. – Как ты думаешь, Илья, какой нынче день? Никитин, я теперь практикую умеренность и больше не разбрасываюсь словами. Так что или скажи сам, или ступай к чёрту, медвежья ты харя. Ой, кажется, я поразбросался словами: что ж, тогда я забираю обратно всё сказанное, кроме последних трёх слов. — Илья, ты уехал из чёртова Versaillais практически 36 часов назад, – орёт Никитин. – Да я страху господнего натерпелся, пока искал тебя везде, понимаешь ты это или пропил все мозги! Да я, может быть, думал, что тебя выловят, Илья… |