Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 81 – Надежда Бугаёва

Не волнуйся, Илья, я выручил тебя и ахал за двоих. Ой, да лежи, лежи… Она всё равно бы не двинула дальше сеней, пока ты без чужой помощи не можешь толком оправиться.

Ха-хах, вот если б ты оправлялся золотыми часиками или бриллиантами, вот тогда бы она первая подбежала подставить под тебя сосуд, даже не разувшись и отпихнув нашу Софи, х-хах. Так что твоё счастье, Илья, что часики ты пока не производишь, а то мы твою этуаль^[84] до конца недели не выпроводили бы, ха-хах.

Никитин, а больше никто не приходил? Я же слышал голоса, ну же, скаже мне.

Мне порядочно режет слух, что Никитин больше не орёт на меня.

— Илья, – гудит он надо мной, как дирижабль Сантос-Дюмона над Эйфелевой башней, – Илья, это были какие-то уполномоченные от Русского студенческого общества. Всё лучше, чем полиция, будь она неладна. Мы с Софи не стали тебя будить, оно даже и к лучшему, что ты тут лежал, как нетленные мощи: они хоть убедились, что никто не прячет тебя и что ты вряд ли снова сбежишь.

Выходить из комнаты я, конечно, отказался. Триста лет копались, даже под подушку к тебе норовили залезть. Я в конце концов не выдержал: чего, говорю, искать-то? Местные граждане-парижане уже всё выгребли из карманов, когда убивали нашего Развалова. Денег нет, часиков нет, шляпы нет.

Мы, один говорит, уполномочены, коли дело касается подданных Российской империи. А в чём, собственно, дело? А у умерщвлённого Кончиковского, говорит, пропали ихние ценности. Мы должны, говорит, удостовериться. Ну, удостоверяйтесь, сколько влезет… Только не в постельке же Ильи Ефимыча! Больного нам не ворошите, сделайте такое одолжение… Ты правда не заметил, как они заходили и осматривали твои вещи?..

Иисусе, Миша, ты пугаешь меня!.. Ей-Богу, когда ты так смотришь и так дышишь на меня, мне хочется произвести не золотые часики, а револьвер, и пристрелить тебя. Отодвинься, косолапый, сделай милость. Но Никитин продолжает сопеть прямо надо мной:

— Илья, Илья, ты же ничего не знаешь… Ты же третьего дня каким-то макаром очутился на самой окраине, в Шароннской курильне за кладбищем, и уже оттуда тебя прошлой ночью эскортировали сюда… чудом, Илья, поистине чудом! Ты совсем этого не помнишь?

— Погоди, Миша, так это не ты привёз меня?

— Нет, не я, – продолжает он, – это та курсисточка-скандалисточка из Петербурга, помнишь её, Илья, у Мережковских?.. Bébé Ляля, – ты ещё говаривал, что у неё фарфоровые ручки или бог знает что ещё-с.

Илья, я толком и не понял, как она тебя там откопала, но вчера ночью меня выдёргивает из постели Madame Генриетт и голосит, что под домом экипаж, а в нём ты! Я чуть не в неглиже бегу вниз – а там маленькая Bébé заносит тебя в дом! Я только открываю рот – она посылает меня за доктором. Я бегу как угорелый в конец квартала, извлекаю этого перечницу из его, значит, постели, и вдвоём мы припускаем сюда. Ты бы себя видел, Илья! Даже малютка дёрнула меня за рукав и говорит: отправь-ка Madame куда подальше, ей на это лучше не смотреть. И это она не о твоей чести пеклась, Илья, а о душевном покое Madame и о её старых невинных глазах.

Потом, конечно, плут-доктор за тебя взялся и так возбудил твои кишечные соки, что дальше некуда, мда-а-с… Мы с малюткой после него полночи отпаивали тебя кипятком с бордо. Она тут и спать оставалась где-то, как собачка на коврике, хе-хех. Утром я её отправил домой, а с наших Софи и Генриетт взял слово помалкивать. Вот такие дела! А эти, значит, уродцы из жандармерии наутро спрашивали: где скрывался такой-то Развалов и каким-таким манером был доставлен обратно? Обокрали, говорю я им, нашего разлюбезного Развалова, натурально обокрали посередь дороги да так и бросили помирать в вашем прогрессивном Париже. Скажите спасибо, что мимопроходящая гимназисточка извлекла его из канавы и из жалости до дому довезла.