Книга Ртуть и золото, страница 86 – Елена Ермолович

— Это вы его перевязали, Десэ?

— Я не то чтобы настоящий доктор, я прозектор, – признался Десэ. – Иногда по доброте душевной я помогаю профосу – но и тот скорее портит, но не укрепляет здоровье своих пациентов. У мальчишки сломана ключица и пара ребер. Впрочем, смотрите сами – я лишь подготовил для вас почву. Приступайте!

Доктор ли, прозектор – Десэ не ошибся, говоря, что ребра у пациента сломаны, Яков определил это и по оборванному дыханию, и по характерной «ступеньке» при пальпации. Ключица, по счастью, оказалась цела – ушиб, пусть и сильный, до черной гематомы.

— Прикажите подать лед и опий, – Ван Геделе выпрямился и прибавил невзначай: – Коко…

Десэ выглянул за дверь, отдал приказ невидимому своему помощнику и вернулся.

— Сколько он проживет? – спросил он быстро. – День? Два? Доживет ли хотя бы до полудня?

— Боюсь, парнишка разочарует вас и проживет еще долго, – отвечал Ван Геделе. – И вы сами тому первый виновник. Вы вовремя оказали ему первую помощь и успели отнять его у его мучителей прежде, чем те его доконали. Как вам это удалось?

Пастор сделал пальцами движение – как будто пересчитывал деньги.

— Ну, и личное обаяние, коко, – с улыбкой вернул он доктору дурацкое прозвище. – Итак, наш бедолага доживет до следующей ночи?

— Вернее да, чем нет, – ответил Яков и задумался – что будет дальше с арапчонком, когда у господ закончится их торговля? Скорее всего, его спасение было лишь отсрочкой неизбежного.

— Вот вам лед и опий, распоряжайтесь, – пастор принял узелок и бутыль из-за двери, из невидимой протянутой руки. – Отчего у вас сделалось кислое лицо, вы что – уже унюхали у него гангрену?

— Он не дотянет до гангрены, – доктор поднес бутыль с опием к пепельно-белым, пересохшим губам больного. – Как мне кажется. Ваш, да и мой синьор, или суверен – как вы его назвали? – прикончит его гораздо раньше. Как только получит свое. Как только выкупит шантажом свою свободу.

— Фу, коко, – поморщился пастор и невесело рассмеялся. – Кабы так… Вы его дорого оценили, суверена. Он не любит убивать, – и в голосе его так и послышалось «а жаль».

Доктор сменил повязку, перебинтовав ребра по-своему, как учили его в Лейдене, приложил к перелому узел со льдом. Невольно припомнился ему Мордашов с его смешными дилетантскими побоями – а вот они каковы, побои настоящие, от таких и в самом деле можно умереть. Когда Яков прикладывал пропитанные мазью бинты к раскрытым длинным ранам, у него дрожали руки, как когда-то в лесном измайловском лазарете. Дрожали от гнева, не от волнения.

— Бедная игрушка… – Яков закрепил последний бинт и разогнул спину. Мальчик коротко и тихо дышал. Сломанные ребра позволяли ему вдыхать – только рывками.

— Так все мы – игрушки, – ответил философски Десэ. – Никто не играет сам, но все позволяют в себя играть. Все мы – жертвенные соломенные собаки, как говорят даосы, – и пастор улыбнулся, показав хищные зубы.

— Я полагал наивно, что даос следует истинной своей природе и поступает так, как хочет сам, – вспомнил Яков вчерашнюю лекцию де Тремуя.

— Кто ж ему даст! – еще шире улыбнулся пастор. – Я вижу, вы закончили перевязку. Идемте со мною, получите свой гонорар – и роялти за молчание.

Они вышли из сумрачного флигеля на улицу – на дворе уж царил белый день – и вошли в дом через дверь для слуг. Дом спал еще, несмотря на занимающееся утро – видно, таков был здешний распорядок, ложились поздно и вставали поздно. Ни лакеев не было видно, ни горничных. Пастор и доктор проследовали в круглую гостиную, с клавикордами, фарфором и прохладным Ватто на изумрудных стенах.