Книга Ртуть и золото, страница 89 – Елена Ермолович

Доктор Ван Геделе спустился по лестнице, миновал гостиную – и не преминул походя оценить, настоящий Ватто на стене или подделка? Похоже, Ватто был настоящий, или самая точная копия. Картина изображала благовещение – но в куртуазных декорациях. Мария в фижмах, Габриэль в чулках и в кафтане с отрезной талией…

Яков скользнул в дверь для слуг и направился к выходу мимо вереницы спящих, запертых комнат.

— Доктор! – цепкие горячие пальцы удержали его за рукав, и крепкая ручка ловко втянула Якова за приоткрытую дверь. – Я в окошко видала, как ты к нам шел.

Лисичка Лукерья, розово-золотая, запыхавшаяся и взволнованная, стояла напротив Ван Геделе в темной комнатке, заставленной какими-то пыльными сундуками. И пахло в комнате совсем как в тайном подземном хранилище, полном краденых фруктов. Конечно же, из-за навязчивых ее духов.

— Так твой хозяин – теперь и мой хозяин, – усмехнулся Яков. – А ты что же, и живешь в его доме?

— Где ж еще? Нас тут добрый гарем, полны антресоли и две пристройки. А что ты делал у хозяина в такое время, а, доктор? – подозрительно спросила Лупа-Лукерья и зло сощурилась – словно ей было дело, и пребольшое.

— Граф сватал меня к вам, на антресоли, – весело и, по сути, правдиво отвечал Яков. – Как раз в гарем.

— Врешь ты все, – оскорбилась за графа Лупа, – хозяин с мужчинами не махается, он не из таких. Это все завистники про него выдумывают, оттого, что он – птимэтр, а они все – выхухоли.

— Какие ты слова знаешь, – умилился Яков, с симпатией разглядывая Лукерьино треугольное личико – без театральной краски оно выглядело трогательно-прозрачным, и золотые веснушки сияли на белой коже, как на графе его «пудрэ д’орэ». Только Лукерьино золото – увы, ничего не стоило.

— Ты же не сватать меня приходил? – выпалила Лупа, глядя доктору в глаза с каким-то религиозным ужасом. – Нет ведь?

«Вот еще», – подумал Яков и вспомнил тут же свою гривуазную болтовню за сценой и дурацкие вопросы о приданом – но он ведь шутил, игрался. А дура поверила.

— Нет, не сватать, – отвечал он. – Пока нет. У него казачок болеет, я смотрел.

— А, новый, черный, – мгновенно догадалась Лупа, видать, в курсе пополнения была уже вся дворня. – Ты меня не сватай пока, не надо. И потом тоже не сватай.

— Отчего же? Или Гросс расщедрился – берет тебя?

Лупа фыркнула при упоминании Гросса и смешно сморщилась:

— Мимо, доктор. Не угадал. Я призналась хозяину, что брюхата – и он меня не выгнал. И в деревню не сослал. Обещал, что я все равно буду петь на премьере, а потом он отправит меня в Польшу, с Ла Брюсом, тот как раз уезжает.

«Или он врет, или она», – решил Яков и спросил:

— И он совсем не злился?

— Наоборот, обрадовался. Спросил, какой у меня срок, и что-то записал в своей книжечке, той, что у него для танцев. И велел мне молиться – чтоб не пропал голос и чтоб потом пришло молоко.

— Пришло молоко? – переспросил Яков и тут же все понял. – Поздравляю тебя, маленькая волчица. Кажется, ты выиграла в свою игру, – доктор снял с рукава ее цепкую ручку и поднес к губам. – Удачной тебе премьеры. И легких родов – быть может, на эту твою премьеру пригласят и меня.

— Не пригласят, у дворни своя повитуха, – Лупа отняла от его губ свою руку – на каждом пальчике у нее сверкало по перстню, с яркими поделочными камнями. – А ты доктор господский, вряд ли мы еще свидимся.