Книга Ртуть и золото, страница 137 – Елена Ермолович

— Отчего ты любишь вязать, Ренешка? – спрашивала его когда-то дурочка Лисавет.

— Оттого, что люблю все запутывать, – отвечал он ей тогда, по всем правилам галантного флирта.

Запутывать – чтобы потом распутывать… Рене жестом отослал казачка и принялся вязать, считая про себя петли. То ли печник, то ли шпион за печью затих, быть может, ушел, соскучился. Рене, наперекор мысленному счету, чутко вслушивался – в запечную возню, в ночные звуки за окном.

Вот фонарщик затеплил на улице фонарь – теплые блики легли на портьеры. Вот прошел, лязгая сбруей, ночной дозор, и сразу следом – прокрался почти бесшумно тать, ночной работничек. Рене сбился со счета, распустил петли и принялся считать снова. Запутывать – чтобы потом распускать… как Пенелопа.

Этим вечером Эрик фон Бюрен спросил его, отводя глаза и мучительно хмуря брови:

— Ты ведь так и не женился, Рене. Что же тогда ты делаешь вечерами?

— Ты не поверишь. Сижу на подушках в своей одинокой холостяцкой постели и вяжу на спицах очередного безобразного кадавра, – голос Рене был тихий, безупречно поставленный, с франкофонными взлетами и падениями тона.

— Хотел бы я это видеть, – беззвучно, на выдохе, вышептал Бюрен, невыносимо, нелепо краснея.

— Так приезжай и смотри, – улыбка, поворот на каблуках – разлет золотых одежд – и ретирада. Все. Пьеса сыграна. Занавес.

Рене считал про себя – и слушал. За окном прошел, путаясь в плаще, одинокий искатель приключений. И за ним, след в след, два охотника лихих, за дворянскими сапогами и перчатками. Стук копыт – но он пока далеко, на горке, где мощеная мостовая – оттого и звонко так…

У Рене вместо петли отчего-то вышел нелепый узел, нераспутываемый, неразвязываемый. Но осенние ночи темны, и скучны, и долги – достаточно долги, чтобы распутать, не обрывая, любые переплетенные нити.