Книга Ртуть и золото, страница 85 – Елена Ермолович

— Жаль, что ты не желаешь угадывать. Этот освободивший тебя мутабор. Это единственное слово – Габриэль.

Яков улегся спать – и после выпитого вина казалось, что кровать волнуется под ним, как море. В соседней комнате Петруша храпел, выводя заливистые рулады. Слышно стало, как по рассветной тихой улице крадучись едет возок – видать, дядюшка возвращался с маскарада. Яков лежал с закрытыми глазами и слушал, как возок приближается, вот он подъехал, остановился, хлопнула дверца. Простучали шаги по крыльцу, удивительно бодрые и быстрые для пожилого нетрезвого человека. Входная дверь не ударила – открылась и закрылась тихо.

Яков распахнул глаза и сел на постели – прежняя шпионская наука подсказывала ему, что стоит стряхнуть с себя сон и протрезветь, насколько это возможно.

Дом все спал, беззвучный в рассветных сумерках. По стеклам сбегали капли дождя, где-то далеко, в соседнем квартале, скрипуче лаяла собака. Яков привстал, держась за изголовье, и выглянул в окно – у ворот притулился возок, не дядин и не лестоковский, а какой-то чужой. Маленький, грязный, с кожаной крышей.

— Тс-с, коко, только не кричите, – он стоял в дверях, мордастый и глазастый блондин-француз из «Семи небес». Все в том же черном пасторском, как и прежде, растрепанный, веселый и таинственный. Он прикрыл дверь за своей спиной и продолжил заговорщически: – Я за вами. У меня пациент для вас – он при смерти, но если ваша милость поспешит, может, он и выживет.

Яков смотрел на француза широко раскрытыми глазами и ничего не говорил – так удивился. Пастор подумал и пояснил:

— Я только приглашаю вас, платить вам буду не я, а мой хозяин.

Слово «хозяин» он произнес как французское «суверен», то есть в точном переводе «владыка» или «властелин». Яков усмехнулся этому «властелину» и накинул жилет:

— Кто же он такой, ваш суверен?

Француз как-то внезапно прекратил веселиться, смерил доктора цепким оценивающим взглядом и проговорил холодно:

— Он и мой суверен, и ваш. Вы неплохо знакомы. Если желаете заработать – одевайтесь и ступайте за мной. Если же нет…

— Идемте, – Яков отыскал под кроватью туфли и просунул руки в рукава кафтана. – Я согласен.

— Тогда поспешим, – криво усмехнулся пастор. – Эта ночь волшебная, не станем отравлять ее трагическим утром.

В карете пастор представился, не переставая ухмыляться:

— Deses.

Яков не решился спросить, имя это у него или прозвище – «Десэ» по-французски значило «Смерть», разве что в мужском роде.

Карета остановилась позади небольшого, но нарядного господского дома – Яков прежде не ездил сюда и не знал, чей был дом. Позади особняка, как пчелиные соты, лепились друг на друга флигеля и пристройки – и Десэ повлек доктора за собой в один из флигелей.

— Должен ли я сказать, чтобы вы молчали о том, что увидите? – спросил он.

— Грош мне цена была бы, если б я болтал, – обиделся Яков. – Если доктора начнут обсуждать пациентов, у вас в Москве ни в одной семье не обойдется без скандала.

— Мой долг был напомнить, – пожал плечами пастор. – Прошу. Вот ваш пациент.

Он распахнул дверь во флигель. В пустой людской на соломенном матрасе лежал тот, кого Яков и не надеялся уже увидеть живым. Арапчонок-шталмейстер господ Черкасских. Раны на спине его были уже промыты и перевязаны, и Яков спросил своего провожатого: