Книга Ртуть и золото, страница 62 – Елена Ермолович

— Фуй, коко… – Золотой вельможа сморщил нос и отступил от Якова на шаг назад. – Да ты все еще пахнешь…

Сам он, даже так близко – не пах совсем ничем, разве что пудрой и чуть-чуть – сухим вином.

Аницет со сцены узрел начальство, смутился, замялся и подавился собственным козлетоном. Ла Брюс опустил скрипку и вопросительно воззрился на своего патрона.

— Я к вам – pour un moment, на секунду, пока персоны мои не отстрелялись, – провозгласил по-немецки младший Левенвольд голосом, поставленным не хуже, чем блеющий альтино Прошки-Аницета. – И суд мой будет кратким. Но справедливым.

Яков смотрел на него, невольно взвешивая в уме золотой его кафтанчик, «клифт», по определению виконта де Тремуя. «По весу – как недурной рыцарский доспех, – оценил Яков. – Как же он таскает на себе подобную тяжесть, и с такой грацией?»

— Можно мне пока что слезать? – спросил со своей гипсовой дуры Ди Маджо и уже заблаговременно перекосился на один бок.

— Сиди, – отрезал обер-гофмаршал, и кастрат прекратил сползать, обреченно выровнялся в седле. – Итак, доктор, инженер, маэстро Ла Брюс – прошу, высказывайтесь. Но только быстро.

Гросс извлек из-за пазухи злосчастную гравюру, развернул:

— Видите ли, ваше сиятельство, при резком спуске статисты рискуют повредить позвоночник. Доктор Ван Геделе готов подтвердить…

Доктор Ван Геделе не успел ни подтвердить, ни даже рта раскрыть – Ла Брюс фурией влетел между ним и гофмаршалом и страстно затараторил:

— «Триумф Вакха и Ариадны» ставился в Версале дважды, и никто, никто не умер! Мой папа присутствовал на обоих представлениях, и я могу поклясться…

— Художник ошибся, – вставил-таки словечко Ван Геделе. – Неправильно зарисовал.

Обер-гофмаршал уселся на стул, закинул ногу на ногу и задумался. Остальные почтительно стояли перед ним полукругом – Ла Брюс со скрипкой, Гросс с гравюрой, Яков и Прошка – с пустыми руками, и только в отдалении Ди Маджо с дурацким видом заседал на гипсовом коне.

— Ваше сиятельство сами настаивали, чтобы было в точности как в Версале, – напомнил Ла Брюс со сдержанным нажимом.

— Попробуем поступить подобно царю Соломону, – оживленно проговорил Левенвольд, хлопнул в ладоши – так весело, что пудра взлетела над его завитыми белокурыми волосами. И пудра была у него – золотая, и брови, и ресницы, и даже скулы, – Мы не станем рубить статиста надвое. Но мы его экспериментально подвесим. Не помрет один – не помрет никто.

— А помрет один? – предположил непосредственный Гросс.

— Один – не четыре, коко, – наставительно пояснил гоф-маршал. – Итак, спускаем лонжу!

Якову стало немножко обидно – что коко не только он сам, но еще и, оказывается, Гросс. Впрочем, еще обиднее было то, что и младший братец оказался под стать братцу старшему, такой же легкомысленный беспечный убийца.

Гросс поднялся на сцену, сунул нос за кулисы и что-то приказал. С потолка тут же свесился – как с виселицы – длинный канат с петлей. Инженер подергал его, подтянул пониже и с кислой миной отправился за сцену – на поиски статиста.

— Ваше сиятельство, в погоне за ложно понятой аутентичностью вы рискуете сделаться убийцей, – умоляюще и страстно зашептал Яков, усаживаясь на стул возле обер-гоф-маршала и просяще заглядывая ему в глаза снизу вверх.

— Разве я приглашал тебя сесть, коко? – золоченые брови недоуменно взлетели. Яков вскочил было, но Левенвольд двумя пальчиками удержал его и вернул обратно: – Сиди. А вы – все идите на сцену.